I / II / III / IV / V / оглавление БОНО: Нельзя сказать, что мы прямо-таки вращались в обществе американских звёзд. Заходил, кажется, кто-то из Blondie и Talking Heads к нам на гиг в нью-йоркский « The Ritz ». Может, Джоуи Рамон там был. А вот потом, на концерте в лондонском Hammersmith Palais, мы познакомились с Брюсом Спрингстином и Питом Таунзендом. Вот это был знаменательный момент.
ЛАРРИ: Брюс сыграл огромную роль в нашей жизни. Когда мы решали, какого размера площадку выбрать для выступления, то оглядывались на него, как бы он поступил на нашем месте. У него свой стиль и шарм, благодаря которым он покорил Америку. И хотя, с музыкальной точки зрения, наше с ним творчество имеет разные корни, между нами установилась совершенно особая связь. Мы мечтали научиться выступать «живьём» так, как это делает Брюс. Его концерты были легендарными. Мы очень многому у него научились. ПОЛ: Мы вернулись в Ирландию летом и сразу приступили к работе над вторым альбомом. В музыкальном мире говорят: «На запись первого альбома у тебя уходит вся жизнь, а второй делается за три-четыре недели». На нас здорово давили. ЛАРРИ: Мы только что вернулись со вполне успешных гастролей по Соединённым Штатам, а тут вдруг надо снова браться за работу и сводить новый альбом. Старт получился бестолковым. С деньгами было туго, базы вообще не было, и в результате мы вернулись туда, где всё началось – в Маунт Темпл. Дон Моксэм спас положение, позволив нам за небольшую плату репетировать в одной из классных комнат. Каждый день на обед мы заказывали еду «на вынос» из китайского ресторана; с тех пор я не ем «китайцев». После гастрольной эйфории всё это очень отрезвляло. АДАМ: Наивный, я полагал, что ты приходишь в студию, и всё получается. Наш способ написания песен был чрезвычайно утомительным и требовал немало времени, потому что мы долго пытались что-то сыграть, ещё дольше спорили, а потом включали магнитофон, чтобы убедиться, стоит ли вообще об этом спорить. В конце концов, побеждал тот, чьи аргументы были самыми вескими: мы принимали предложенный вариант за основу и следующие полчаса тратили на то, чтобы научиться его воспроизводить. Бессистемный трудоёмкий процесс, а времени сделать всё, как следует, нет. Поэтому мы просто собрали все наброски, что у нас были, и, фигурально выражаясь, склеили их. ЭДЖ: С самонадеянностью юности мы вернулись с гастролей и расположились на базе, решив, что песни придут сами. Кое-что мы придумали довольно быстро. Мы много импровизировали, взяв за основу гитарный риф или ударную партию и выстраивая песню вокруг них. Таким образом родилось много всяких набросков, в которых Боно должен был найти гармонию. А вот потом, когда до нас дошло, что время записи альбома приближается, а у нас нет буквально ни одного текста, мы ударились в настоящую панику. Мне кажется, только в студии мы осознали всю глубину проблемы. БОНО: Силы наши были на исходе, энтузиазм иссякал. Стив Лиллиуайт всё повторял: «Да ладно! Боно, сколько длится песня? Три с половиной минуты? Уверен, у тебя найдётся достаточно слов, чтобы заполнить эти три с половиной минуты. Не так уж много, верно? А сколько нам нужно песен? Всего одиннадцать». И он был прав. А я продолжал строчить и вычёркивать. Но я верил – и до сих пор верю – что выпустить себя на свободу, творчески, духовно, да и с любой другой точки зрения, можно, лишь став честным перед самим собой. Это тяжелее всего, но если тебе нечего сказать, то первой строчкой твоей песни должны быть слова: «Мне нечего сказать». Вот я и стал писать об этом. Песня « Gloria » – о борьбе с собой. Я сделал из неё псалом : « I try to stand up but I can't find my feet. I try to speak up but only in you am I complete: Gloria in te domine » (Прим.2). В устах двадцатидвухлетнего юнца звучит дико. Грегорианское пение вперемешку с псалмом. Песня – витраж. Вообще-то, это не просто стихи. У Карла Юнга есть теория о своего рода массовом сознании, коллективном бессознательном, об образах из наших снов, которые вынуждают нас становиться теми, кто мы есть. Именно эти образы всплывают на поверхность, если ты не пишешь. Так вот, я заметил необычные вещи. Например, у нас есть песня « Rejoice ». В ней есть точно такой же образ, как в « I Will Follow », - рушащийся дом. Мне странно, что я использовал один и тот же образ в двух песнях. Мы играли « I Will Follow » по два раза на каждом выступлении , а тут снова : « It's falling, it's falling, outside the buildings are tumbling down. Inside a child in the ground sais he'd do it again ». (Прим.3)Это как повторяющийся сон. Когда я сейчас анализирую наши ранние песни, в которых слова играют не такую важную роль, как бессознательные образы, я думаю, что, должно быть, чувствовал свою неполноценность и наткнулся на какой-то обломок себя. Многие люди сталкиваются с подобными ощущениями, хотя в этом нет ничего особо интеллектуального. « Tomorrow » - это поток бессознательных мыслей. Годы спустя я понял: это рассказ о похоронах моей матери. « Don't go to the door, there's a black car outside ».(Прим.4) Должно быть, подразумевался катафалк. И всё в таком же роде. Очень хочется сказать себе: «Переживи уже это!» Но если с теми неприятными вещами, которые приключаются в твоей жизни, не разобраться сразу, то со временем они находят лазейки и выбираются наружу. « I Threw A Brick Through A Window » - песня о нелюбви к себе. Когда хочется разбить вдребезги окно, если видишь в нём своё отражение. Не знаю, какая тут подоплёка. Я стараюсь не ударяться в самобичевание, хотя временами на меня и находит. Считаю, что всё время чувствовать себя виноватым – занятие бесполезное. Ты совершаешь ошибку, исправляешь её, извиняешься и живёшь дальше. ЛАРРИ: С темпом в « I Threw A Brick Through A Window » у меня были серьёзные проблемы. Иногда, когда ты только и делаешь, что пишешь и переписываешь, записываешь и перезаписываешь, трудно держать темп. И тот факт, что я не использовал метроном, задачи не облегчал. Я все силы тратил на то, чтобы не «вылететь», и это плохо отражалось на самих ударных партиях. Настоящий тревожный звоночек прозвонил в моей голове после того, как целый день прошёл впустую в попытках сыграть « I Threw A Brick ». Когда на следующий день я пришёл в студию, то обнаружил, что Эдж уже успел наложить отличную партию альтов на общую дорожку. Как же я обозлился, что он нашёл вариант лучше, чем сыграл бы я сам! Это был тот самый пинок под зад, который мне требовался. АДАМ: Нам удалось сочинить музыку, и основное давление сосредоточилось на Боно, потому что ему нужно было что-то придумать и спеть. А мозги у него не работали. Тогда нам ещё не хватало опыта, чтобы сказать: «Погодите! Давайте осадим, возьмём таймаут и сделаем всё, как надо». Мы все были виноваты в сложившейся ситуации, потому что считали себя обязанными уложиться в установленный график, и поэтому платили слишком высокую цену – жертвовали собой. БОНО: В середине процесса записи альбома мы выступили в замке Слейн вместе с Thin Lizzy. Это был самый большой гиг на открытом воздухе, проходивший когда-либо в Ирландии, и мы решили сыграть там несколько новых песен, над которыми в то время работали и которые раньше не звучали на публике. Более того, мы поставили их первыми в сет листе, и когда дело дошло до « Tomorrow » с её ирландскими волынками, то мы облажались по полной программе. Провал был прямо-таки театральный. ЭДЖ: Это было одно из худших шоу за всю историю существования группы. Прямиком из студии, даже не имея времени подготовиться, с записи, которая оказалась одной из самых травмирующих из всех, что нам пришлось пережить, мы отправились на сцену. Некоторые из выбранных песен мы даже никогда не играли вместе – Боно напел свои партии на уже записанную нами инструментальную часть, и никто не знал, как это всё будет звучать «живьём». В результате на сцене царила полная неразбериха. В добавление ко всему возникли технические неполадки с гитарами и оборудованием, так что это был стоп-старт во всех смыслах, мы играли, как постоянно глохнущий автомобиль. АДАМ: Мне думается, это была попытка помочь Боно с текстами, дав ему в руки микрофон и поставив перед публикой. Делалось это в его интересах – мы решили, что он почувствует прилив сил в атмосфере выступления. Чёрт, это была форменная катастрофа! Но, наивные и бесстрашные, мы пробовали всё, что приходило в голову, и в конце концов это достойно одобрения.
ЛАРРИ: С записью альбома всё было непросто. Плюс у нас возникла проблема с христианскими собраниями, которая висела над головой, как Дамоклов меч. Кое-кто из участников считал, что нам надо завязать с группой и заняться чем-то более поучительным с духовной точки зрения. Больше всех сомневался Эдж. Я чувствовал, что собрания становятся всё более устрашающими, а люди – радикально настроенными. У нас с отцом начали случаться перепалки на религиозные темы. Он сам когда-то изучал теологию и считал, что мы слишком упрощаем некоторые сложные вещи. Мы часами спорили и в конце концов просто прекратили говорить об этом. Занятия в «Шалом» становились более фанатичными, молебны – частыми, и на нас оказывали определённое давление, требуя регулярного присутствия. Создавалось впечатление, будто своими посещениями ты завоёвываешь признание общины, а если не являешься, то должен объяснить, почему. Мне начало казаться, что всё совсем не так, как должно быть. ЭДЖ: Было сложновато, так как мы пытались совместить две совершенно противоположных задачи. С одной стороны, быть максимально преданными духовному фронту, а с другой – стать лучшей рок-н-ролльной группой. Так что мы начали ощущать некоторую неуверенность. ЛАРРИ: По замыслу мы должны были создать христианскую общину, в которой люди станут жить и трудиться в соответствии со строгими христианскими нормами. Пока ты молод и впечатлителен, кажется, что это идеальная концепция. Но на самом деле с ней явно было что-то не то. Выходило, что чем больше обязательств ты на себя берёшь, тем ты ближе к райским вратам. Подобный взгляд на мир – это какая-то совершенная путаница, которая не имеет ничего общего с тем, что я сейчас понимаю под «христианской верой». Нас буквально вынуждали ступить на этот путь, и, что казалось ещё более странным, это делали не церковные лидеры, а наши друзья. Тем не менее, я много чему там научился и обрёл веру, которой раньше у меня не было. Она и сейчас со мной. БОНО: Эдж ушёл из группы, но никому об этом не сообщил, кроме меня. А без него мне там тоже нечего было делать. Он говорил: «То, чем мы занимаемся, конечно, классно, но за этими стенами есть другой мир, и я хочу быть его частью. Настоящее лекарство от мирских болезней – не пост панк группа, а духовное развитие, поиск своего места и цели, с которой Господь тебя создал». В тот момент он думал, что не может служить одновременно и Богу, и человеку. Я решил, что я тоже не могу, поэтому мы оба ушли. ЭДЖ: Безо всяких сомнений, я оказался на перепутье. Мне захотелось подвести черту и выяснить, действительно ли мы идём ложным путём, занимаясь музыкой. Люди, которые считались нашими друзьями, высказывали нам своё негативное отношение к происходящему, твердя, что нам нельзя продолжать играть, что это ошибка. Я сказал Боно: «Послушай, я с радостью покончу с группой, если нужно, но я хочу быть уверен. Эти люди слегка повредились в уме или знают что-то такое, что я пропустил?» Боно меня понял и согласился, что так и надо поступить – идти напролом. Ему самому не хотелось оставаться в группе, если это неправильно. Мне требовалось некоторое время, чтобы прояснить для себя, кому я хочу доверять. Я решил, что ответ придет сам, и так оно и получилось. ЛАРРИ: Эдж ушёл из группы, а я ушёл с собраний. АДАМ: Боно и Эдж пришли на репетицию и заявили, что никак не могут примирить в себе духовную жизнь в своём христианском вероучении и рок группу. Стив Лиллиуайт, Пол и я были слегка шокированы и сделали то, что мы всегда делаем в кризисные моменты – устроили собрание. Не то, чтобы их все отговаривали, но, кажется, Пол истолковал им их же позицию следующим образом: «Вы действительно этого хотите? Вы на самом деле считаете, что будете более полезными миру, если вернётесь к жизни обычных людей? Не кажется ли вам, что если вы воспользуетесь возможностью стать знаменитой рок группой, то в перспективе принесёте больше пользы?» Что бы там ни происходило потом, мне кажется, этот аргумент придал Боно, Эджу и Ларри решительности, и они смогли закончить альбом. ПОЛ: Я занял следующую позицию: я уважаю их убеждения и жду, что они будут уважать мои, даже если наши взгляды не совпадают. И на этой основе мы с тех пор всегда строили свои рабочие отношения. Когда они заявили мне, что не будет никакого турне, они остаются в Дублине, чтобы работать во славу господа (что бы под этим ни подразумевалось), я был в шоке. Я ответил: «Дайте мне время это обдумать». Я вышел из студии, обошёл квартал, а потом вернулся и сказал: «Вот что. Честно говоря, если у Господа были сомнения по поводу ваших гастролей, то ему следовало подать голос чуть пораньше, потому что по ходу мы уже наняли большую команду, взяли на себя обязательства перед людьми, и, по-моему, вы теперь просто обязаны довести дело до конца». Вот и весь разговор. Они согласились и больше так не поступали. БОНО: Покидать группу было очень тяжело, потому что нам всем нравилось своё дело. Но с нами происходило нечто очень значительное. Порой по-настоящему обрести то, что тебе дорого, можно, лишь отпустив его. Без всякой лишней драмы, проведу аналогию с Авраамом, который всю жизнь ждал сына, а потом Бог велел ему взять и принести того в жертву. Это один из дичайших эпизодов в Священном писании. Но нам казалось, что когда отпущенное вернётся к нам обратно, оно будет значить для нас ещё больше. Духовные воззрения того времени были глубоки, но очень тяжеловесны. Иисус сказал: «Любящий душу свою погубит её». (Прим.5) Нехило, да? ЭДЖ: Я ясно ощущал, что наша группа уникальна и необычна, и утверждение, что нельзя быть праведником и одновременно с этим заниматься рок-н-роллом, было насквозь фальшивым. Это опасный бред. При этом я не хочу сказать ничего плохого о людях из «Шалома». Просто в групповой динамике иногда поддерживаются идеи, которые на самом деле не должны поддерживаться. Через это необходимо было пройти. Вот так мы начали выпутываться из системы взаимной поддержки. Уверен, Адам испытал огромное облегчение, когда мы стали высвобождаться из крепких уз той группы и доверять своему собственному мнению. БОНО: На первых порах мы придерживались мнения, что не хотим быть группой рокеров-богословов, а потом взяли и выпустили альбом, где мало говорилось о чём-либо ещё, кроме Бога. Что-то подобное уже делала Патти Смит, а также Боб Марли, Марвин Гей и Боб Дилон. Но очень немногие были готовы поднять этот камень и обнаружить всю ту жуть, которая под ним кишит. Твоя духовная жизнь может быть такой же запутанной, как и все остальные жизни, так что если собираешься петь об этом, то сознайся в своей бренности и уязвимости. АДАМ: Наши тексты меня не особенно беспокоили. Я понимал, что основа рок-н-ролла – это душа и духовность. В чём я не был уверен, так это в том, годится ли подобная тематика для «Новой волны» - ведь мы были вроде как частью этого направления. Я просто сомневался, добьемся ли мы тут успеха. Но музыка мне очень нравилась, настоящий рок альбом с интересным материалом. ЭДЖ: Боно, чего бы он там ни придумал такого, что соответствовало характеру сочинённой музыки, должен был признать, что это всё, на что мы способны. Не думаю, что на этот счёт у него были какие-то иллюзии. Его сердце едва не разрывалось от того, что нам приходилось заканчивать альбом в таких обстоятельствах. Но даже учитывая это, всё равно в студии происходило нечто очень знаменательное. Наверное, это абсолютная честность, проступающая наружу – ведь мы действительно были в отчаянном положении. Мощь альбома – в нашем воззвании к высшим силам с просьбой вмешаться, помочь, сделать что угодно, только бы нам суметь справиться с той ситуацией, в которой мы оказались. БОНО: Мне хотелось назвать альбом « October ». Это название появилось до самой песни. Суть заключалась в следующем: мы родились в шестидесятые, время, когда материализм цвёл пышным цветом. У нас были холодильники и машины, мы отправляли людей на луну, и все думали о том, как велик человек. Но в восьмидесятых было холоднее, этакий материализм без идеализации, солнце без жара, зима. Это время после осени, после урожая. В песне « October » у меня есть строчка : « The trees stripped bare of all they wear ».(Прим.6) Вот он я, двадцати двух лет отроду, с головой, забитой готическим кошмаром, оглядываюсь на мир, в котором миллионы безработных или голодных людей. А все те технологии, которыми нас благословил Господь, мы употребили на создание огромных бомб, чтобы никто не смел посягать на наши пустые убеждения. Христианский мир твердит нам, что Бог умер, а я говорю, что мертво само христианство, а наш маленький оркестрик наняли играть на его похоронах. Рехнуться можно! Песни Joy Division задурили-таки нам головы. Название «October» звучит зловеще, а вот сама песня получилась очень мягкой, медитативной. Эти звуки фортепьяно, на котором играет Эдж, прекрасные холодные ноты, эта картинка потери целомудрия, осень, осыпающаяся листва и ты сам, незащищённый и обнажённый. Мне очень нравилось, когда Эдж садился за фортепьяно. Я и не знал, что он умеет играть. Впрочем, он и сам не знал. ЭДЖ: Я с детства не играл на пианино, забросив его в двенадцать лет ради гитары, но кое-что не забыл. Точно не помню, откуда этот кусок из « October » всплыл. Наверное, я просто наигрывал что-то, сидя за инструментом, и вот куда меня занесло: в этот совершенно голый, абсолютно серый европейский пейзаж. После гастролей по Европе, насмотревшись на зимние Париж, Амстердам, Берлин и Гамбург, я как никогда чувствовал себя европейцем. Зимняя Европа произвела на меня такое же глубокое впечатление, как и Нью-Йорк в первый раз. ЛАРРИ: Альбом получился куда лучше, чем я предполагал. Я чувствовал, что песни очень даже неплохи, только мы не знали, как их закончить. ПОЛ: Вероятно, лейбл считал этот альбом полной безнадёгой, потому что им не понравился ни он сам, ни его обложка.
ЛАРРИ: Пусть это и не гениальная или мудрёная обложка, но в ней нет притворства. Это просто фото четырёх парней с дурацкими причёсками. АДАМ: Мы понятия не имели, как это всё художественно оформить или стилизовать. Получилось очень наивно: поставили рядом четверых мальчишек и сфотографировали. В те времена Боно балдел от обложек в стиле шестидесятых – большие поля и список песен на передней стороне. Нас многие пытались разубедить; представители Island Records приходили и говорили: «Обложка – дерьмо!», но наше самодовольство заглушало здравый смысл, и мы никого не хотели слушать. ЭДЖ: Это тот самый случай, когда теория U2 о необходимости контроля за художественной частью размахнулась и дала нам же под зад. Это действительно была не очень хорошая обложка. Но когда специалист из худотдела «Island» стал нас отговаривать, дело уже было не в обложке, как таковой, а в творческом контроле. Мы изо всех сил старались не дать лейблу взять бразды правления в свои руки и управлять нашим творчеством. Поэтому мы отправили того специалиста обратно в Лондон, напомнив ему, что по контракту мы вольны сделать такую обложку, как нам вздумается. Должен признать, что он был абсолютно прав и мы бы только выиграли, если бы послушались его. Но с другой стороны, мы бы тогда не смогли больше контролировать весь процесс в таком же объёме, как раньше, так что с точки зрения долгосрочной перспективы, возможно, мы были и правы. ПОЛ: В тот момент произошло одно важное изменение в развитии отношений между мной и группой. Мы с Адамом действовали почти как парная команда, чтобы заставить других членов группы работать. До некоторой степени, мы оба практики, и временами тех троих нужно было в чём-то убедить, в профессиональных интересах. Я слишком часто эксплуатировал Адама с этой целью, и однажды (уже не помню, о чём конкретно шла речь) он мне ответил: «Нет. И больше не проси меня о подобных вещах. Я член группы, а ты менеджер, и давай об этом не забывать». Абсолютно честный и уместный ответ. И я перестал его просить. АДАМ: Это было время великой неопределенности во многих вещах. Альбом получился не слишком успешным. Контракт, который « Island » заключила в Штатах с « Warner Brother », истекал, поэтому американцы не слишком шевелились, продвигая наш продукт на своём рынке, и было очень трудно получить поддержку при организации турне. По радио наших песен не крутили, поэтому мы целиком зависели от устной молвы, а она тоже мало что передавала. ЭДЖ: Это наш в некотором роде самый нескладный и бестолковый альбом, поэтому и рецензии на него были разные. В Британии его приняли хорошо, но во многих других странах он не стал столь же популярным, как Boy. Мы потерпели неудачу. Кажется, руководство « Island » подумывало расстаться с нами. Но, как мне представляется, нас спасло чутьё Криса Блэквелла: «Может быть, в этой группе всё же есть потенциал, и если дать ей шанс, она способна добиться успеха. В конце концов, лейбл не смертельно пострадал». И вот, опираясь на это чутьё, нам сказали: «Давайте попробуем ещё разок». На каком-нибудь крупном лейбле такого, вероятно, не произошло бы, и уж совершенно определённо не может произойти сейчас, когда с артистами расстаются, едва что-то идёт не так.
ПОЛ: Мне кажется, работай мы с другим лейблом, нам наверняка бы указали на дверь. Этого не произошло, но мы понимали: придётся поднять ставки, чтобы выжить. примечания 1. Альбом Брюса Спрингстина, вышедший в 1973. 2. Я пытаюсь встать, но не могу нащупать ног. Я пытаюсь сказать, но без тебя я однобок: слава в тебе, Господи. ( U2. Gloria ) 3. Всё падает и рушится, в обломках зданий улица. Внутри – упрямое дитя твердит, что будет повторять. ( U2. Rejoice ) 4. Не открывайте дверь, там чёрная машина ( U2. Tomorrow) 6. Деревья оголились, сбросив всю свою одежду.
I / II / III / IV / V / оглавление |
После общения со Спрингстином у меня вся голова была забита различными образаими Штатов, в особенности Нью Джерси: береговая линия, Атлантик Сити, парки развлечения всех сортов – короче, пешеходная Америка. Когда-то давно, когда мне было пятнадцать, мой брат принёс домой альбом "The Wild, The Innocent And The E Street Shuffle" (
ЭДЖ: Мы глазам своим не поверили, когда эти двое вошли в нашу гримёрку. Радости нашей не было предела. Это были первые настоящие звезды, с которыми мы познакомились. К Питу Таунзенду мы относились с особой теплотой. Помню, я ляпнул какую-то глупость вроде: «Боже мой, если бы мне удалось написать такую же мощную песню, как Ваша « My Generation », я бы считал, что достиг потолка. Это цель моей жизни. Я бы так гордился!» И тогда он повернулся ко мне и сказал: «Угу, а ещё бы ты сколотил на ней чертовски большое состояние, дружище». В этом был весь Пит – скромняга! Притом он очень лестно о нас отзывался и делал все, чтобы мы чувствовали себя комфортно. И ему не надо ещё раз это повторять – я всегда буду об этом помнить. Наша группа привела его в восторг, он считал, что в нас есть изюминка, и, мне кажется, хотел, чтобы мы об этом знали. После встречи с ним мы несколько недель были на седьмом небе от счастья. 
Боно был в ужасе и обычно торчал на верхнем этаже в другой части здания, судорожно пытаясь собрать свои мысли в кучу. Воистину, это было смутное время. Пусть Island Records нас и поддерживала, но на тот момент мы продали не так уж много пластинок. Boy не попал в топ-50 ни в английских, ни в американских чартах. Группа многого достигла, но не совершила ничего феноменального. Все понимали, что второй альбом просто обязан быть удачным. Репетиции порой проходили очень тяжело, особенно для Боно. И наверное, слова для « Gloria » у него родились от безысходности, ведь именно через всё это он сам тогда и проходил. « Gloria » – почти документальный рассказ о том, в каком мы были состоянии - отчаявшиеся, наблюдающие, как вся наша затея разваливается на куски. 
БОНО: Подобное случается с нами вновь и вновь, на протяжении всей жизни группы. Мы всегда оказываемся загнанными в угол, поэтому приходится прорываться. 
Подразумевается, ни много ни мало, что если ты действительно хочешь жить, то нельзя уж слишком целяться за жизнь. Надо отпустить, сдаться. Не уверен, понимал ли я это тогда, но в своём фанатизме хотел, чтобы в моей жизни не было ничего, что могло бы встать между мной и Богом, даже музыка. Потому что идола можно сделать из чего угодно. Это не обязательно будут деньги или слава, помешать может что угодно. Самодовольство, например. Спустя годы я лучше понял этот момент. Ты держишься за что-то так крепко, что создаётся впечатление, будто ты его уже потерял. Это одно из тех глубоких религиозных откровений, к которым я шел очень и очень долго. Отчаянное стремление к чему-либо делает тебя слабым, а когда ты уступаешь, то становишься сильнее. И произошло нечто, из-за чего мы расстались с тем, о чём мечтали всю свою жизнь, что дало мне возможность снова повернуться лицом к миру и оправдало моё присутствие в нём. Тот альбом стал своего рода посланием U2 : «Мы отправимся, куда придётся. Мы обнажим свои эмоции настолько, насколько потребуется, чтобы оставаться честными». И даже после этого мы прощались с группой. Мы действительно собирались зайти максимально далеко, чтобы доказать, что нас не купят наши собственные амбиции. Нам почти удалось пустить группу под откос, но в то же время мы вновь обрели её и в большей мере. 
БОНО: В дизайне обложки повинен я. Мне очень нравился район доков в Дублине. Наша студия была в доках, и я гулял там во время записи альбома, заглядывал в док Гранд Канала в поисках идей. Некая индустриальная эстетика этого места заставляла меня чувствовать себя иначе. Вода несла нам какое-то послание. Конечно, сейчас там набережная, наша новая студия и вообще центр нового Дублина. Но в те времена там не было никаких признаков жизни, кроме собаки по кличке Шкипер и человека по имени Джордж, смотрителя шлюза. Мне кажется, чутьё привело меня в нужное место, но фотография успеха не имела. 