u2byu2 - staring at the sun

БОНО: Репетиции в то время представляли из себя сплошные крики и ссоры, один длительный скандал сменялся другим. Наверное, я был в этом виноват больше других, но, понимаете, я происходил из семьи, где все орали друг на друга, так что я считал это в порядке вещей. Отец с братом, бывало, смотрели регби, стоя перед телевизором, и отец грозил кулаком судье, вопя: «Я тебя убью!» Брат тоже от него не отставал. Они по жизни вели себя громко, и я, вероятно, тоже. Сейчас я изменился. Дома я редко повышаю голос, потому что умею накалять обстановку другими способами. Но тогда я считал нормальным так разговаривать с людьми.

Так что уровень агрессии был крайне высок, а уровень «сыгранности» - низок, поэтому репетиции проходили очень тяжело. Из-за того, что я не играл ни на каком инструменте, я полагался на Эджа, а он – на Адама и Ларри, но на самом деле из-за отсутствия мастерства положиться нельзя было ни на кого. Ты слышишь мелодию, уже готов подхватить её и предвкушаешь, как это будет здорово, но тут кто-нибудь лажает, и всё летит к чёртовой матери. Хочется всех убить. Я так и орал: «Я тебя, сука, убью, если ты ещё раз так сделаешь!»

ЛАРРИ: Боно был – и остаётся – ходячим пучком противоречий. У себя в голове он очень хорошо представляет, какой должна быть музыка, как она должна звучать и какие эмоции вызывать, и возлагает на результат очень большие надежды. Должно быть, он жутко переживал, когда выходил на сцену, выкладывался на сто процентов и понимал, что группа не может обеспечить ему поддержку на должном уровне. Прыгая, как одержимый, он чувствовал себя, как человек, чья голая задница торчит из окна. Ему не удавалось добиться хорошего звучания, потому что он не слышал барабанов. Тогда ему приходила в голову мысль, что это, наверное, потому что кое-кто (то есть, я) недостаточно громко играет. Он расстраивался, заводился, а потом внезапно взрывался.

БОНО: Не то, чтобы им было наплевать или они не обращали внимания на то, что я им говорил. Они просто лажали, ошибались самым обычным образом. Но это было ужасно, мы ссорились и кричали в гримерках, орали на репетициях. Но и веселились тоже. Например, я никогда не брал со собой еду, поэтому стрелял обед у ребят. Ларри, как человек организованный, приносил с собой бутерброды с сыром. Он клал их на отопительную батарею, чтобы поджарить, и уходил в туалет. Когда он возвращался, всё было уже съедено. Тогда Ларри стал приносить с собой больше еды. В таком вот духе. Я привык тусить в компаниях, но ни я, ни Гугги, ни Гевин никогда не орали друг на друга. Поэтому в некотором смысле наше поведение наводило на мысль, что члены группы больше похожи на близких родственников, с которыми ты ведёшь себя не так, как с друзьями. Но потом мы сблизились, стали больше времени проводить вместе, и нам есть, о чём вспомнить.

ПОЛ: Я вспоминаю лютую перепалку с Боно под дождём на О’Коннел Стрит, пока он ждал автобуса. Кажется, предметом спора были какие-то наши дальнейшие планы, вроде того, что играть следующий гиг или не играть. Мы обычно все решения принимали вместе. Чаще всего я просто выдвигал свои рекоммендации, и они им, по большей части, следовали. Но я ни в коей мере не коммандовал группой. Нередко они спорили и не соглашались со мной. В какой-то момент возникла следующая безумная идея: мы на такой мели, что надо создать вторую команду с другим именем, играть кавера и зарабатывать деньги, чтобы поддержать U2, которая будет продолжать писать собственные песни.

ПОЛ: В Дублине тогда было немало групп, чьё финансовое положение было намного лучше нашего. Одна из них называлась The Lookalikes (Прим.1), и хотя никто понятия не имел, чья внешность там подразумевалась, они регулярно выступали на великолепных площадках, в частности, в Баггот Инн и отеле «Крофтон». Они действительно много зарабатывали, а вот мы - ничего. Такими образом, было выдвинуто предположение, что нам стоит обзавестись постоянными площадками и поставить дело на финансовую основу.

БОНО: «Где взять денег на автобус?» Вот в чём вопрос. На дворе год автобуса, а у нас его нет. У The Lookalikes автобус есть, свой собственный, а к нему ещё и порталы впридачу.

В связи с тем, что отец собирался попросить у меня денег, в течение нескольких недель мы подумывали разучить чужие песни и играть их пополам с собственным материалом, как мы это делали раньше. Только в этот раз надо было выучить всё как следует, чтобы достать автобус.

«Нет, это не их». «Их». «Они его арендуют». «Нет, не арендуют, это их!». «Они его арендуют». «Говорю тебе, у них свои собственные долбаные ЗВУК, СВЕТ и АВТОБУС». «Как им это удаётся?» «У них куча концертов по всей стране». «Каким образом?» «Они играют кавера». «Грёбаные дешёвки! Может, и нам стоит попробовать?»

АДАМ: Мы не переставая искали места, где можно было бы выступить и хоть что-нибудь заработать. Однажды мы решили подписаться на пару вечеров в отеле «Крофтон», но это нас не спасло, потому что те команды, которые там действительно зарабатывали, были почти шоубэндами и играли кавера. Во время же нашего гига в зале было всего человек шесть, и те думали, что будет играть другая группа.

ЛАРРИ: Мы много раз выступали в танцевальном зале «Аркадия» в Корке. Именно в этом прекрасном городе у нас появились первые настоящие фанаты и в первый раз были раскуплены все билеты на наше выступление.

ЭДЖ: В Корке были настоящие ценители музыки. Мы выступали в университете, так что наличие публики по выходным было гарантировано. Люди приходили выпить и понятия не имели, кто мы такие, но нам удалось их зацепить. Поэтому, когда мы в следующий раз туда вернулись, они пришли уже на нас, и всё прошло просто на ура. Довольно долго мы были более популярны в Корке, чем в Дублине.

ЛАРРИ: Именно в Корке мы познакомились с Джо О’Херлихи. Он был штатным звукорежиссёром в «Аркадии». Настоящий профессионал с кучей микрофонов. В то время он был лучшим в округе и со временем, когда у нас появились средства, он стал рулить наш звук. Сейчас, спустя почти тридцать лет, он всё ещё с нами.

ЭДЖ: Нам удалось убедить Пола, что нужно записать ещё одно демо. Мы знали, что придётся постараться, чтобы оно получилось лучше первого. Для этого нужно было активнее участвовать в процессе, потому что нельзя весь звук оставлять на усмотрение инженеров, и учиться разбираться в звукозаписи.

АДАМ: Пол уговорил Барри Девлина из Horslips продюсировать нас. Мне кажется, Пол не был в восторге от перспективы сидеть с нами в студии и не понимать, какого чёрта там происходит. Поэтому он решил: «По крайней мере, если там с нами будет Барри, он знает, как это всё делается и чем обернётся». Мы думали, что сейчас запишем по-настоящему хитовую демку, но не тут-то было. На запись ушла прорва денег (во всяком случае, для нас) и времени.

ЛАРРИ: Это оказалось гораздо труднее, чем мы думали, да и подготовились мы далеко не так хорошо, как надо бы перед походом в студию. Впрочем, конечным результатом мы остались довольны.

ЭДЖ: Мы записали «Street Missions», «The Fool» и новую песню, «Shadows and Tall Trees», которая, единственная из всех, выжила.

АДАМ: Не думаю, что мы отдавали себе отчёт, насколько несовершенны были наши демо.

ПОЛ: Нам потребовалось очень много времени, чтобы получить контракт, и это меня расстраивало и обескураживало. Я лично считал, что U2 – потрясающая группа, хотя, наверное, их ранние записи не производили большого впечатления. Но я был наивен и не распознал простую некомпетентность. Я начал рассылать пленки в отделы A&R (Прим.2), преимущественно в Лондоне, но и в Америке тоже. Иногда мне отвечали, иногда нет. Периодически кто-нибудь приходил посмотреть на группу, но каждый раз что-нибудь шло не так. Было очень много фальшстартов, тяжёлый период.

ЛАРРИ: Гибель моей мамы в автокатастрофе в ноябре 1978 года стала, в конечном итоге тем событием, которое подтолкнуло меня принять положительное решение в пользу группы. Я не хочу сказать, что если бы она выжила, я бы не решился отдаться этому целиком, но после её смерти у меня ничего не осталось, кроме U2.

ЭДЖ: Смерть матери Ларри была для всех таким серьёзном ударом, что мы сплотились. Узы дружбы стали очень прочными, и именно в это время всё и начало меняться. До этого Ларри одной ногой уже вышел из группы, и ему предстояло войти в нефтяной бизнес, но внезапно он снова был на коне, вернувшись к нам, а его работа осталась за бортом.

ЛАРРИ: После смерти мамы мне было трудно сконцентрироваться на чём-либо. Я просто выключился. Мне начал названивать Боно, пытаясь вытащить меня в люди, чтобы развеяться. Однажды, стоя на моём пороге, он сказал, что тоже потерял мать, когда ему было четырнадцать. Я понятия об этом не имел. Я почувствовал, что нашёл человека, который меня понимает. Между нами протянулась ниточка, через некоторое время мы стали близкими друзьями, и я почувствовал, что готов вернуться в группу. Я был не просто в группе, я был в СВОЕЙ группе, и она стала моим спасением. Я убегал с бродячим цирком.

БОНО: Я уже проходил через нечто подобное. В тот момент мы стали очень близкими друзьями, и тот, кто еще недавно был просто сопливым барабанщиком, который критиковал любое моё предложение, превратился в одного из лучших друзей. Тогда я понял про Ларри одну вещь: он бьётся в агонии из-за всего, из-за каждого обязательства, включая обязательства перед группой, потому что он воспринимает все эти соглашения – вербальные, эмоциональные и прочие – очень серьёзно. Он не бросает слов на ветер, а дорожит ими. Ощущение того, что ты находишься в помещении с человеком, который не может солгать, придаёт вам невиданную силу и мощь. Чтобы оставаться верным себе, Ларри двигается очень медленно в любом направлении, но зато ему редко приходится отступать. Если уж он занял позицию, он её удерживает.

ПОЛ: Ларри – это скрипучее колесо в U2, которое надо холить и смазывать, чтобы эта телега сдвинулась с места. Он голос фатума, всегда подвергающий сомнению мудрость наших планов. Да, он прав не всегда, но достаточно часто, чтобы к нему прислушиваться.

БОНО: В определённом смысле, подобный голос я уже слышал – у своего отца. Ларри – это мистер Что-Может-Случиться. Но оно действительно может и действительно случается. Так вот, Ларри – это тормоза U2, и когда ракета летит не по заданной траектории, мы этому несказанно рады.

АДАМ: Greedy Bastards играли на танцплощадке «Стардаст», а мы у них на разогреве. Это был настоящий рок-н-ролл. Он пах, как рок-н-ролл, выглядел, как рок-н-ролл. В нём был стиль. В состав TheBastards входили участники групп Thin Lizzy и Sex Pistols. Фил Линотт был тогда на пике популярности. Этот представитель тяжёлого рока, пишущий мелодичную музыку, каким-то образом ухитрился вписаться в панковский состав. Было видно, что он просто отрывается. Классный гиг!

Они приехали в Дублин за день до концерта, и вечером джемовали в Бэггот Инн или у МакГонагала, и Стив Джонс, гитарист Sex Pistols, играл на Эксплорере Эджа. Эдж страшно переживал: «Если этот мужик разобьёт мне гитару, я не смогу завтра выступать!» Поэтому он практически всё время простоял у самой сцены напротив Стива, надеясь, что тот не уронит гитару.

ЛАРРИ: За сценой же разворачивался настоящий экшен. Мы всем этим были очарованы, и обращались с нами куда лучше, чем во время гига с The Stranglers. Но их развлечения, мне кажется, заходили слишком далеко. Секс, наркотики и рок-н-ролл... наверное.

АДАМ: Не могу сказать, что мы с ними тусовались, скорее, просто сдували пылинки с этих людей, которым совсем не хотелось общаться с кучкой детей. Мне кажется, их интересовали наркотики и девчонки. Но нам было интересно приобщиться к этому миру, пусть даже таким вуайеристским способом, как разглядывание контейнеров, оборудования, помощников-роуди и светоаппаратуры. Всё это мы сами мечтали получить в будущем.

БОНО: Фил был звездой огромной величины. Он держался с определённой долей самодовольства и элегантности. Таких людей я никогда раньше не встречал. Но многозначительные взгляды, которыми эти парни обменивались, обеспокоили меня, хоть я и не понимал, что это значит. Один участник Greedy Bastards ушёл со сцены, вошёл в гримерку, где кто-то был, блеванул прямо на пол и тут же вернулся обратно. В атмосфере, которая их окружала, было нечто такое, что кардинальным образом отличало их от нас. Всё было так, как будто две наши группы разделяла огромная пропасть, шире которой не бывает.

Это происходило незадолго до того, как Фил ушёл из Thin Lizzy и окончательно скатился в пропасть. То же самое было с Sex Pistols, они своё отыграли, и всё закончилось плохо. И рядом мы, всего лишь подающие надежды мальчишки, которые только-только пытаются найти свое «я». Это был странный момент. Но мы действительно не представляли, какой чёрной может стать жизнь участников рок-группы. Когда-то они затеяли игру с огнём, но внезапно всё перевернулось, и вот уже огонь играл с ними. Их лизало и пожирало пламя того кошмара, которым могут обернуться секс, наркотики и рок-н-ролл. И конечно, несколько лет спустя Фил стал моим ближайшим соседом в Хоусе, и я не знал, как мне быть из-за этого его взгляда. А он так по-доброму относился ко мне и группе. Он приглашал меня к себе на ужин, но я не пошёл, потому что не знал, что мне делать. Сейчас я жалею, что отказался, потому что это был потрясающий человек. Хеви метал является одним из самых пустоголовых форматов с точки зрения лирики, там самые скверные вокалисты во всём спектре популярной музыки. И вот среди них появляется он, парень с прекрасными способностями лирика и голосом, который был так изящен и певуч. Но Greedy Bastards стали для нас странным и неприятным явлением.

АДАМ: Было время, когда я считал, что жизнь участника рок группы априори подразумевает наличие секса, наркотиков и рок-н-ролла. В начале это было моей главной мотивацией. Но когда все это у меня появилось, я уже не так отчаянно к этому стремился. Я совсем не был уверен, что хочу переспать с именно той женщиной или накачаться вон теми наркотиками, так что тот факт, что трое остальных участников группы подходили к данному вопросу гораздо разумнее, меня утешал. Это снимало камень с моей души, потому что, как мне кажется, несмотря на всю видимость, я не очень комфортно себя чувствовал в этой ситуации.

ЛАРРИ: Я когда-то прислуживал у алтаря. Я происхожу из традиционной католической семьи. После всего, что со мной случилось, я перестал ходить в церковь и не собирался туда возвращаться. Вера Боно, напротив, была очень глубока, и он в первый раз открыто заговорил со мной об этом, когда погибла моя мама.

БОНО: Я познакомился с новыми людьми, которые пробудили нечто, всегда во мне жившее, но дремавшее. Думаю, что то же самое произошло с Ларри, Эджем и ещё несколькими нашими знакомыми. Мы повстречались с ними благодаря группе Шалом. Таких общин мы раньше не встречали. Они обитали на улице, как первые христиане, считали чудеса обычным делом и жили в вере. Они были великолепны. Был в них некий налёт безумия пятидесятников, и я, соответственно, никогда не чувствовал себя среди них совершенно комфортно, но познакомиться с ними поближе явно стоило. Их предводитель ребёнком приехал из миссии в Китае. Это был пылкий проповедник, необыкновенно одарённый, с научным подходом к изучению священного писания, который мне очень близок и по сей день. Меня это очень привлекло и почти уравновешивало помешательство остальных членов общины, которое тоже там наблюдалось. Но это всегда есть и оправдывается тем, что когда Святой дух снизошёл на апостолов, они стали говорить на разных языках, а люди сочли их пьяными или сумасшедшими.

ЭДЖ: Изначально наши духовные изыскания были совершенно независимыми. Мы это называли Понедельничная вечерняя группа, потому что встречались по понедельникам в вечернее время, сначала у Гугги, а потом в одной из аудиторий Маунт Темпл. У нас не было ни иерархии, ни устава, ни правил. Приходить могли все желающие, никаких догм, просто кучка детей, которых интересовали духовные вопросы и которые в действительности пытались найти ответы на серьёзные вопросы. Затем, когда число участников возросло до сорока-пятидесяти человек, к нам присоединились члены более взрослой общины, Шалом. Было очень интересно проводить время, читая Писание, познавая всю эту систему веры, Христианства, и её значение. Позднее мы узнали, что в растафарианстве тоже есть подобное трепетное отношение к священными писаниям. Растаманы садятся кружком, курят траву и обсуждают ссылки из Библии. Они называют такие посиделки «reasoning» (Прим.3). На самом деле, мы делали то же самое, только без травки..

Благодаря нашим сборищам по понедельникам возникло что-то вроде поддерживающей основы, которая подтолкнула к развитию отношения внутри группы. Мы через многое проходили вместе, и между нами возникли крепкие узы дружбы и взаимоуважения.

На Малахайд Роуд у нас была маленькая репетиционная база, предназначенная под снос бывшая ночлежка, которую мы сняли за пятёрку в неделю или около того. Не знаю, зачем им вообще понадобилось нам её сдавать. Это была настоящая дыра, но нам она идеально подходила.

БОНО: Эдж купил себе эффект с эхом, который в корне изменил ситуацию. Мы пытались найти тот непохожий на всё остальное звук, которого невозможно добиться при помощи пауэр-аккордов. И тогда я сказал Эджу: «Ты помнишь вступление в песне Pink Floyd «Animals»? Тебе надо приобрести такую же педаль с эхом. The Cure им тоже пользуется, но мне кажется, из него можно извлечь гораздо больше. И вот Эдж купил педальку, которая называлась «Memory Man». Если учесть его точную манеру исполнения, то было понятно, что с этим эффектом он освоится так же, как когда-то Джимми Хендрикс освоил «квакушку». Это был какой-то симфонический панк рок. Чувствуешь себя так, словно тебя внезапно выдирает из твоего провинциального окружения и забрасывает в открытый космос.
ЭДЖ: «Memory Man» был сильно устаревшим аналоговым устройством задержки без цифровых показателей, так что определить, какие параметры нам нужны, мы не могли. Это было слегка неудобно, потому что, как мы быстро сообразили, те эффекты эха, что я использовал, задавали темп всей композиции. Чтобы исправить положение, мне пришлось сделать жирные пометки на регуляторе скорости для каждой песни. Это требовало особой точности, иначе мы бы вылетели из ритма. Но в те времена для нас существовал лишь один темп – очень быстро!

ЛАРРИ: Как нам с Эджем удавалось держать темп до сих пор остаётся выше моего разумения. На самом деле, я даже не знаю, держали ли мы его. Мы пребывали на всех уровнях ритмической шкалы одновременно. Это называется сочинение музыки методом тыка.

ЭДЖ: Еще одним фактором, определившим вектор развития моей манеры игры на гитаре, стал Адам. Он был очень неортодоксальным басистом, и мы с Ларри, в попытках наладить процесс, выработали совместный стиль, чтобы приспособиться к нему. Некоторым образом, ритм-секцией были мы, а по-настоящему мощный бас Адама почти солировал и был постоянно на переднем плане.

БОНО: Адам придавал всей нашей работе особый стиль, его бас начинал звучать просто великолепно, хотя, как басист, Адам был очень эксцентричен. Он мог с лёгкостью сыграть очень трудную вещь, а потом вдруг тупил, будучи не в силах хлопать в ладоши в заданном темпе. Оставалось только чесать в затылке!

ЛАРИИ: Как правило, место басиста находится в машинном отделении, вместе с ударником, второй частью ритм-секции. Но у Адама гораздо более музыкальный подход к вопросу. Он всегда находит способ заставить инстумент работать на себя.

ЭДЖ: У нас был интресный метод построения гармонии. Нам не нравился мажор, потому что он слишком весёлый, и не нравился минор, потому что он слишком унылый. Поэтому мы начинали с основы основ, с квинт и основных нот, безо всяких оборок. Третья нота в аккорде стала нашим врагом. Она определяет «пол» аккорда, мажорный или минорный, а если её исключить, тональность становится менее определённой, и диапазон возможных тем значительно расширяется. Я генерировал аккорды без третьей ноты; по существу, я брал основную ноту с квинтой и её октаву, иногда, может быть, какие-то ещё интервалы. Получалось довольно неплохо, потому что тем самым поле для деятельности оставалось совершенно открытым. И когда мы писались, эта неопределённость давала мне возможность накладывать один вариант на другой в разных комбинациях. При такой неоднозначности аккордов можно было много чего менять.

Получается, что мы заменили виртуозность и фирменный стиль написания песен очень хорошим динамизмом, потому что могли с помощью самых простых средств создавать различные текстуры. Это был наш секрет. Многие наши песни отличались сбивками и фрагментами, когда музыкальный ландшафт полностью преображался. Одним из способов этого добиться были флажолеты. К этому музыкальному приёму в то время мало кто обращался. The Police немного к нему притронулись и пара-тройка других групп, не больше.

Флажолет создаёт звук, получаемый в результате простого колебания струны, который улавливается звукоснимателем электрогитары. Струна дрожит, и если коснуться её точно в середине, то начнут вибрировать одновременно две её половины. Это что-то вроде резонанса, во время которого звучит нота и её октава. Есть также другие точки, при касании которых будет вибрировать четверть струны или её треть. Вся струна разделена на промежутки с точками, и каждой точке соответствует определённый интервал. Например, если вибрирует четверть струны, то к основной ноте прибавится та, что на две октавы выше, если треть, то, вероятно, септима. Что касается того, как это звучит, то существуют различные характеристики обертона, это не совсем обычный звук, потому что когда вы дотрагиваетесь до струны, чтобы заставить её дрожать, он становится чуть менее выраженным.

Во время живых выступлений мы сосредоточились на воплощении своих идей. Многие сбивки были придуманы в процессе импровизаций на концертах, а после того, как ты несколько раз «обкатаешь» что-то, оно входит в постоянный «гардероб» песни и остаётся там. Бывало, во время какой-нибудь композиции Боно махнёт левой рукой: «Давайте-ка попробуем что-нибудь ещё», и мы переходили на следующий рисунок. Мы здорово навострились играть без сценария, и по части гармонических сбивок стали настоящими экспертами.

ЛАРРИ: Боно терпеть не мог формального подхода к песням и сетам. Ему хотелось джаза, когда он мог развернуться "на раз", остановиться и попробовать продолжить песню в другом темпе, а потом вновь вернуться к первоначальному варианту. Естественно, мы вначале не врубились. А потом появился этот знаменитый взмах левой рукой, приказывающий остановиться или замедлиться. В целях защиты собственного здоровья и безопасности мне пришлось (и очень быстро) освоить этот новый язык жестов и научиться определять, чего хочет Боно. Он и по сей день так делает.

АДАМ: Импровизация подразумевает некоторое знание музыкальной теории. Ну, понимаете, как в джазе. Мне кажется, мы действовали методом научного тыка и производили много всякого шума. Но дальше трёх уровней громкости – громко тихо и умеренно – наши знания не распростронялись. Это было больше похоже на совершенствования навыков каждого из нас, на публичные упражнения, нежели на импровизацию.

1. Копия, двойник

2. Artists & Repetoire - подразделение звукозаписывающей компании, отвечающее за поиск и развитие талантов.

3. Обсуждения, рассуждение