I / II / III / IV / V / оглавление

ЭДЖ: Учёба закончилась. Мы отыграли концерт на парковке в Маунт Темпл, наше последнее «прощай» школе. Теперь надо было решать, что делать дальше.
В вопросах воспитания мои предки придерживались принципа невмешательства, который в ретроспективе оказался вполне эффективным. Они просто позволили нам идти своим путём, чем бы это ни обернулось впоследствии. Иногда, правда, этот способ не срабатывал, но чаще всего всё было нормально. Мы довольно часто принимали решения самостоятельно. Таким образом, я заключил с родителями сделку. Я им сказал: «Послушайте, вся эта затея с группой перестаёт быть просто баловством. Не знаю, куда это нас заведёт, но я действительно получаю огромное удовольствие от работы с этими людьми и того, что мы делаем. Дайте мне год, и посмотрим, что получится. Если через год всё останется, как есть, и мы не подпишем никакого контракта, тогда я пойду в колледж». На самом деле, в колледж я не собирался, но этот договор давал мне отсрочку. Спасибо папе с мамой, они согласились, и постепенно наш дом превратился в штаб-квартиру группы. В тот год мы написали много песен в сарае в дальнем конце сада, который стал нашей репетиционной базой. Там был подвесной потолок, и мы забили отверстие между ним и крышей мешками с песком, а на двери укрепили огромный матрас. Там было так тесно, что мы чувствовали себя, как сельди в бочке. Посмотрели бы вы на этот сарай! Со смеху умереть можно: все десять квадратных футов мы покрыли звукоизолирующим материалом да ещё и сами туда втиснулись. Всё было замечательно, пока не пошёл дождь – песок намок, и потолок обрушился прямо на нас.

БОНО: Отец дал мне год. Он сказал: «Хорошо, я согласен кормить тебя в течение года. Но если через год ты не сможешь обеспечивать себя тем, что делаешь, то или ищи работу, или выметайся отсюда». Я тогда подумал, что с его стороны это очень щедрый поступок. Брат к тому времени уже жил отдельно, так что в доме оставались только отец и я. Это было шоу Боно и Боба, да ещё какое шоу! Он по-прежнему пытался изображать из себя старшего сержанта, только вот рядовой из меня был никудышный.

ЛАРРИ: Я распрощался со средней школой (Прим.1) в 1978 году. Первые два года там дались мне нелегко, но промежуточные экзамены  я сдал вполне успешно, чем несказанно удивил всех, включая себя самого. Это было примерно в 1977-78 году. Школа предложила мне продолжить учёбу с тем, чтобы потом сдать выпускные и получить аттестат. Однако, в то время экономическая ситуация в стране была напряжённой, даже люди с хорошим образованием не могли найти работу. Моя сестра работала в американской компании в Дублине, и они как раз искали помощника в отдел закупок. Компания занималась разведкой нефти в открытом море у берегов Ирландии. В результате я проработал у них год с перспективой стать программистом в геолго-разведочном подразделении.

АДАМ: Я продолжал заниматься делами группы, но было совершенно очевидно, что нам нужен кто-то более авторитетный. Из-за того, что Пол МакГиннесс не давал своего согласия, мы всё время думали о том, кому ещё можно предложить эту должность. В ирландском музыкальном мире есть личности, которые сейчас, вероятно, не очень любят вспоминать, как они тогда с презрением отвергли наши авансы.

ПОЛ: Было время, в начале лета, когда мы кружили вокруг друг друга. Вспоминая об этом сейчас, я осознаю, что они делали всё возможное, чтобы скрыть от меня степень своей религиозности. Наверное, они чувствовали, что если я об этом узнаю, то сделаю ноги. И, скорее всего, они были правы. Мне бы это совершенно точно не понравилось, я бы заволновался.

ЭДЖ: Мне кажется, я стал задаваться вопросами веры лет в пятнадцать. Наша учительница религии, Софи Ширли, была первой евангелисткой (Прим.2), которую я встретил. Она была наивна и не очень современна, и весь класс её буквально истязал за это, но для меня её уроки всегда были увлекательными. Я уважительно относился к тому, о чём она говорила, потому что в моей жизни были и другие люди, вера которых была также глубока. В особенности это относилось к моей бабушке с маминой стороны. А потом об этом заговорил Боно, и это задело во мне какую-то струну. Меня заинтересовали результаты его религиозных изысканий. Боно сказал мне, что Гугги пригласил к себе некоего парня, Шейна О’Брайена. Гугги с двумя из своих братьев снимал тогда дом напротив кладбища в Гласневине. Дом назывался «Ивы». Нас там собралось человек шесть-семь, пришёл Шейн, мы расселись по кругу, пили кофе, рассуждали о том, что значит быть христианином, читали Библию и молились, прося Господа ниспослать нам озарение и указать нам путь. Это была первая встреча. Я знаю, что раньше Боно обсуждал свою веру с Адамом, но у Адама была прямо противоположная реакция. Он крайне отрицательно относился к любой религиозной организации и вообще всему духовному. Адам считал это опасным занятием и воспринял предложение Боно буквально как оскорбление. Однажды он пришёл ко мне и сказал: «Что ты делаешь? Ты этим занимаешься только из-за Боно. Это не твое». Наверное, Адам решил, что Боно силой своей индивидуальности превращает группу в христианскую секту, и его это ужаснуло и расстроило. Он этого не понял.

АДАМ: Не помню, чтобы мы часто ссылались на Бога или открыто обсуждали эту тему. Наверное, мой радар отреагировал на то, что верующие стали приходить на наши концерты. Они были чуть-чуть-другими, не из музыкальной среды. Их манера преподносить себя казалась мне фальшивой. Это всё, что я могу сказать. Слишком много культа и клики.

ПОЛ: Ребята приходили ко мне на Ватерлоо Роуд, и мы много говорили о том, как завоевать мир. Тогда я этого не замечал, но у меня в комнате стояла большая банка, полная монет, куда я бросал всю мелочь из карманов, и она стала настоящим источником финансирования группы. Деньги на автобусные билеты и прочую мелочь поступали именно оттуда.

БОНО: Теперь мне ужасно стыдно, но в то время мы почему-то были уверены, что Пола водятся деньги, хотя бы исходя из его манеры говорить и работы в кинобизнесе. Поэтому, договариваясь встретиться у него дома, мы старались назначить время как можно ближе к обеду, чтобы нас покормили. А ещё у него была банка с монетами. Нет, мы никогда не запускали туда руку тайком. Мы просто могли взять сколько-то в долг (я уверен, что Пола мы об этом предупреждали) и не сильно беспокоились по поводу возврата. По-моему, Пол сам как-то предложил: «Знаете, если вы на мели, то у меня там есть мелочь».

АДАМ: Пол – человек многослойный, но что в те времена действительно бросалось в глаза, так это его прямолинейность во всем. В жизни для него существовали только два цвета: черный и белый, когда все или честно, или нет. В противостоянии артиста с большим бизнесом он твердо стоял на стороне первого. Не знаю, откуда это в нем. Возможно, оно появилось после его короткого знакомства с театром и актерами, которые, по его мнению, нуждались в заботе. А может быть, это результат его работы в кино. Именно это качество он принёс в группу вместе с очень реальным пониманием того, насколько хорошо мы умеем делать шоу, совершенствовать свои навыки и фокусироваться на задаче. Он всегда был к нам очень щедр, и его доброту я до сих пор с благодарностью вспоминаю. У нас никогда не было денег, и он кормил нас и покупал кофе, а когда мы сидели в пабе, то оплачивал и выпивку.

БОНО: Пол не был мягким и пушистым. Он работал в кино, к тому же начал периодически получать по голове от Кэти за то, что не выбросил из головы безумную идею помочь прославиться команде пацанов. Она была серьёзной женщиной и сначала удивилась, а потом забеспокоилась, когда он стал проводить с нами всё больше и больше времени. Самым поразительным в Поле было его отношение к нам: «Я не собираюсь становиться вашим другом, я буду вашим менеджером». Очень интересный подход! В связи с этим парни из Lipton Village тут же люто его возненавидели, ибо если он не желает быть нашим другом, то вполне очевидно, что они ему тоже до фонаря. Пол стал врагом номер один для нашего окружения. Не думаю, что ему хотелось, так сказать, «сидеть с нами в одной лодке». Это все равно, как если бы твой доктор или твой бухгалтер вдруг стали бы вести себя, как ближайшие друзья. Мы вместе работали и были его клиентами. Мне кажется, он так понимал наши отношения.

АДАМ: Одна из первых вещей, которую Пол сделал для нас, выглядела несколько неоднозначно. Мы играли концерт у МакГонагала, и с нами выступали Стив Эверилл со своей группой Modern Heirs и ещё одна дублинская команда, Revolver.  По плану мы должны были выйти самыми первыми, но Пол настоял на том, чтобы мы поменялись местами с Modern Heirs. Насколько я помню, он объяснил это тем, что по его просьбе кто-то должен был придти нас посмотреть и ещё не пришел. В воздухе повисло напряжение, и я точно знаю, что Стив слегка разозлился. Пол умел делать такие вещи, которые, с одной стороны, ставили тебя в неловкое положение, а с другой – нравились, потому что всегда приятно осознавать, что кто-то отстаивает твои интересы. Так начиналось наше восхождение.

БОНО: Мой старик познакомился с Полом. У Пола характерный низкий выговор потомка англичан, а это значит, что отец немедленно напрягся. Он мне сказал: «Берегись его». Конечно, отец никому не доверял. Любой человек, постучавший в дверь после полуночи, был убийцей, любая девушка – развратницей. Все друзья причислялись к отморозкам, а представители музыкального бизнеса – к дельцам и жуликам. И откуда он всё это знал?

ЭДЖ: После того, как к нам присоединился Пол, в нашей жизни поначалу мало что изменилось. Он просто велел нам продолжать писать песни и выступать. В Дублине расцветал андеграунд, включавший такие команды, как Revolver, The Vipers, The Atrix, DC Nien, The Blades, The New Versions и Berlin. Если нам что-нибудь требовалось, это всё надо было пробивать, и занимался этим в основном Адам. Иногда впору было отчаяться. Я помню, как мы с Адамом отправились к МакГонагалу, чтобы поговорить с Терри О’Нилом, менеджером клуба. По плану мы должны были выступать вторыми, но, придя в клуб, обнаружили, что нас передвинули на самое первое место, отдав наш выход новой девчачьей группе The Boy Scoutz. Когда мы обратили внимание Терри на тот факт, что у девчонок это первый гиг, он ответил: «Не имеет никакого значения, хорошо они играют или плохо. Людям хочется посмотреть на панкующих тёлок». Таким образом, тем летом в нашем активе было лишь несколько выступлений в клубе МакГонагала на разогреве, в центре Project Arts и в паре баров Дублина. В тот период наша техподдержка состояла из Лепа Мерфи по кличке Tiger Hunter, одного из лучших школьных друзей моего брата. До него нам помогал Стивен Милбурн, сосед Адама.

ЛАРРИ: Из-за работы я не мог играть на всех запланированных концертах. У меня были неплохие отношения с парнем по имени Юджин, ударником рок группы «Stryder» с северной окраины Дублина, и он по доброте душевной заменял меня, когда я отсутствовал.

БОНО: В первый раз Ларри заменил парень из какой-то металической группы. Потом его прикрыл второй барабанщик. Наверное, Ларри решал, останется он в группе или нет. И всё это тянулось и тянулось. Ларри не появлялся на фотосессиях, и вместо него фотографировался Гугги. Трудно было найти кого-либо менее похожего, но благодаря своим светлым волосам Гугги мог встать на задний план и прикинуться нашим ударником. Потом с Ларри случился несчастный случай: он работал курьером, ездил на мотоцикле и случайно переехал себе ногу. Никто не мог понять, как он ухитрился это сделать, но факт оставался фактом: выступать он не мог, и мы нашли ещё одного ударника, Эрика Бриггза. Он носил косуху, был темноволос, довольно привлекателен и прост в общении. Мы встретились с ним и поговорили на предмет того, не хочет ли он у нас стучать. Весь вопрос был в том, наколько это всё нужно Ларри. Этот парень, Эрик, вполне серьёзен. Мы тоже. Сам Ларри по жизни настолько серьёзен, что дальше некуда, но как насчёт группы? Мне кажется, мы немного блефовали: «Если не перестанешь страдать фигнёй, мы возьмём другого ударника».

ЛАРРИ: В моём положении я, как мог, старался быть верен группе. Я обещал родителям, что пойду работать, чтобы было куда отступать, если с музыкой у меня не заладится. К тому же они просто не могли себе позволить меня содержать, так что мне не оставалось другого выбора. У Боно не было постоянной работы, но он иногда выполнял какие-то заказы по художественному оформлению и недолго работал в обувном магазине. В семье их было всего трое – он, отец и брат. Ко всему прочему, мне кажется, отец Боно относился к образу жизни сына с определённой долей терпимости из-за особенностей характера последнего. У Эджа и Адама семьи были куда более обеспеченными, чем наша. Я не говорю, что они всегда могли спрятаться за спины родителей, но у них была уверенность, что на улице они не окажутся. А на меня давили и требовали, чтобы я, по крайней мере, попытался научитсья чему-то ещё. Не уверен, что ребята меня понимали, но я придерживался обещания, данного родителям.

АДАМ: Ларри отдалялся от нас. Казалось, что он не придаёт особо серьёзного значения нашим выступлениям, в то время, как мы изо всех сил старались репетировать и сочинять. Таким образом, мы нашли нового барабанщика, и он неплохо вписался в коллектив. Но, в конечном итоге, вторым Ринго Старром он не стал.

Родители принуждали меня искать работу. Я тянул сколько мог, но потом решил найти такое место, где я мог бы пользоваться машиной. Я устроился в мелкую розничную компанию в Малахайде, развозя для них фарфор по всей стране на Фольксвагене. Я подумал: «Ну по крайней мере, я смогу возить наше оборудование по вечерам». Но я был наивен – моему работодателю не понравилась идея использования их машины в качестве ночного транспорта для рок-группы.

Впрочем, колесить по дорогам Ирландии, доставляя чайные сервизы в магазины Трали или Корка, было интересно. Мне это нравилось, потому что можно было слушать радио, и никто за тобой не следил. Но часы поездки были такими длинными, денег так мало, а за рулём так скучно! Вдобавок ко всему, я разбил машину. Это был длинный день, я возвращался в Дублин около половины десятого вечера, стараясь успеть на репетицию. У машины горела только одна фара. На повороте я не притормозил и не увидел бордюра. Так закончилась моя водительская карьера.

ЭДЖ: Мы добились того, чтобы выступить на разогреве у The Stranglers в The TopHat Ballroom. Это стало нашей первой демонстрацией своих талантов рядом с популярной группой и первым лёгким разочарованием – мы осознали, что панк не настолько идеален, чтобы хедлайнеры обеспечивали свою разогревающую группу раздевалкой или пивом.

АДАМ: Пол был на чьей-то свадьбе, так что некому было отстаивать наши интересы. Нам пришлось самим заботиться о саундчеке, гримерке, освещении и о том, чтобы всё было честно и нам заплатили после выступления. Но с саундчеком ничего не получилось, и гримерки все были заняты. Нам пришлось устраиваться прямо за сценой за колонками. Это стало первой причиной последующей ярости Боно. Потом мы вышли на сцену и отыграли свой сет. Во время первой или второй песни Эдж порвал струну и так и не смог до конца сета нормально настроить гитару. Мне кажется, Боно просто физически ощущал враждебность публики, которая состояла из законченных панков и не желала нас воспринимать. После выступления Боно отправился в раздевалку к The Stranglers и развил там дискуссию про героев и про то, как надо относиться к людям.

БОНО: Я немного повздорил с Жаном-Жаком Бернелом, их басистом. Уверен, он этого уже не помнит, но для меня это был великий момент.

ЛАРРИ: Одна из самых известных песен The Stranglers называлась «No More Heroes", и это стало главным аргументом Боно: если вы выступаете против идолопоклонничества, то почему тогда обращаетесь со своим разогревом, как с дерьмом?

БОНО: У The Stranglers был очень внушительный вид, этакие настоящие самцы, мачо, а не обычные английские панки-задохлики. Я попросил Жана-Жака приклеить нашу наклейку на его бас, но он ответил: «С чего бы это? Себе цепляй свою чёртову наклейку!» Он корчил из себя панка, а мы решили, что он мудак и понятия не имеет, что такое панк рок. Ещё мы решили, что они не просто не панки, а самые настоящие враги панка, и поэтому отказались смотреть их выступление. Вместо этого мы вломились к ним в гримерку во время их гига и уперли бутылку вина. Я был исполнен праведного гнева и неустрашимости. Мне вообще свойственно было впадать в ярость и нарываться на драку с людьми вдвое больше меня.

ЭДЖ: Боно отправился в гримерку The Stranglers и вернулся оттуда с бутылкой вина, которую он утащил в знак протеста, и мы, возмущённые и раздражённые, выпили его прямо за колонками. Но зато, когда мы наблюдали за их саундчеком, мы обратили внимание на то, какие они старые. Меня это просто поразило. Джет Блэк, их ударник, уже, наверное, разменял тридцатник, но для нас это было всё равно что пятьдесят.

АДАМ: Мы выступили в центре Project Arts вместе с Virgine Prunes. Мне кажется, к этому моменту Пол МакГиннесс стал проявлять недовольство по отношению к ним.

ПОЛ: Virgine Prunes стали обязательной вступительной частью нашей программы.Мы даже напечатали афиши, на которых было написано сначала «U2», а потом внизу «и Virgin Prunes». Надо признать, что я не был горячим поклонником их творчества. Кое-что из того, что они вытворяли, мне не нравилось, и я этого не скрывал.

ЭДЖ: Гевин любил крайности. Он увлёкся дадаизмом и перформансом задолго до того, как их принял мир, и противостоял публике куда больше, чем мы. В то время, как Боно по отношению к залу был очаровательно агрессивен, Гев его просто оскорблял. Когда МакГиннесс стал нашим менеджером, его бесило только одно – Virgin Prunes считались нашей неотъемлемой частью и постоянно были рядом.

ПОЛ: На самом деле я чаще смотрел выступления Virgin Prunes, чем ребята из U2, которые большую часть времени проводили за сценой. Когда Боно говорил: «Я не понимаю, почему публика в таком плохом настроении», я отвечал: «Вероятно потому, что ваши друзья из Virgin Prunes забросали её свиными отходами».

ЭДЖ: Пол заявил, что мы платим этим людям буквально за то, что они раздражают нашу аудиторию. Мы так любили ребят из Virgin Prunes, что были счастливы дать им возможность выступать. Нам действительно нравилось их творчество, хотя, скорее всего, мы до конца не осознавали, насколько они талантливы. В то время вы не увидели бы ничего подобного ни в Лондоне, ни в Нью Йорке, не говоря уже о Дублине. Время показывает, что они действительно были самобытны и стояли на самых передовых позициях.

БОНО: The Prunes придумали Полу прозвище – Гусак.

ЭДЖ: Совсем не обязательно, что прозвища придумывались для того, чтобы идентифицировать человека как участника модной рок группы. На самом деле, это был способ указать на недостатки. Таким образом, Боно Вокс с О’Коннел Стрит (полный вариант) подразумевал критику Боно. Что касается «The Edge» (Прим.3), то, вероятно, это намёк на своеобразную форму моей головы. Адама прозвали Миссис Бёрнс, потому что он действительно иногда смотрелся, как старуха, Ларри был Банкой для Варенья, а Билл Грэм – Бургундией. Иногда попадались просто фантастические клички, в духе Джойса, вроде «Односторонняя Улица, на Которой Живёт Маленькая Бидди» или «Дилэни Грязные Портки». Но «Миссис Бёрнс», «Банка для Варенья» и «Гусак» употреблялись редко – они были слишком обидными и не подразумевали под собой ничего, кроме оскорбления. Одно время Боно звали Симпатичная Вонючая Жопа. Слава богу, это прозвище не прижилось, иначе всё бы у нас сложилось совсем иначе.

АДАМ: В конце концов, приживались те имена, которые выявляли реального человека. У Дейва была большая голова с острой макушкой, вот он и стал Эджем. И прозвище Боно, Боно Вокс с О’Коннел Стрит, ему подходило – это же был магазин для людей с плохим слухом. Не в том смысле, что Боно плохо слышал...или его плохо слышали! Но оно подходило, и всё.

примечания

I / II / III / IV / V / оглавление