I / II / III / IV / V / оглавление

ПОЛ МАКГИННЕСС: Я родился в армейском госпитале в 1951 году в Германии, где в составе ВВС Великобритании служил мой отец. Мы прожили там всего год, а потом отца перевели на другую базу. Он родом из Ливерпуля, который называют самым большим ирландским городом за пределами Ирландии. Мама была школьной учительницей из Керри. По культурным, а, может быть даже, и по религиозным соображениям, они решили отправить меня учиться в школу-интернат в Ирландии. Таким образом, в 1961 году, в возрасте десяти лет я поступил в колледж Клонговес Вуд под патронажем ордена иезуитов.

Когда я приехал сюда в первый раз, Ирландия показалась мне странным местом. Я обнаружил, что с трудом понимаю местную речь. Но я не падал духом и ко времени окончания школы уже считал себя ирландцем. Потом я поступил в Тринити Колледж на факультет психологии и философии, но почти сразу потерял интерес к психологии. В то время была распространена самая крайняя форма психологии; все психологи называли себя бихевиористами (Прим.1), и больше занимались лабораторными крысами, чем внутренней жизню человека. Я продолжал заниматься философией, хотя, если быть честным по отношению к моим педагогам, не перетруждался. Я быстро завёл дружбу с компанией ребят, которых больше интересовала музыка, девушки и косяки. Так мы и жили. Ещё я участвовал в театральных постановках с группой «Trinity Players», сыграл пару ролей (не очень успешно), поставил несколько пьес и в течение одного года был редактором университетского журнала. В роли редактора я развлёкся, и, как потом выяснилось, даже слишком. Я довольно регулярно оскорблял Брендана Кеннелли, младшего декана, и его терпение лопнуло. В конце третьего курса я получил письмо от Кеннелли, в котором говорилось, что я не могу быть допущен к экзаменам по причине того, что за целый год не посетил ни одной лекции. Подобное наказание было неслыханным, потому что лекции прогуливали все студенты. Но такова была месть Кеннелли, и всё. Мне пришлось уйти из Тринити.

Родители настояли на том, чтобы я поступил в университет Саусгэмптона, который находился недалеко от их дома в Бурнемаусе. Они хотели устроить меня поближе к себе, чтобы приглядывать за мной. Но мне это совсем не нравилось, и через неделю-другую я сел на поезд в сторону университета и не выходил до самого Лондона. Там я работал в разных местах: водителем миникэба, в книгохранилище, гидом у паломников, отправляющихся в Лурд (Прим.2). К концу года я заработал достаточно, чтобы вернуться в Тринити на третий курс. Я проучился всего полгода, когда мне предложили место менеджера съемочной площадки на съёмках фильма Джона Бурмэна «Зардоз». Единственным подтверждением моей квалификации явился тот факт, что я был знаком с директором картины и поведал ему, что хочу заняться кинобизнесом. Мои обязанности заключались в том, чтобы все грузовики были припаркованы там, где нужно, чтобы палатка с кухней не попадала в кадр, и так далее. Короче, обслуживание небольшой съёмочной группы с военными порядками. Но я, всё же, взялся за эту работу, заключив небольшую сделку с самим собой: если к тому времени, как придёт экзаменационная пора, я ещё не уйду из кино, то сессию сдавать не буду.

Насколько я сейчас помню, я хотел быть или кинопродюсером (смешно, но кинорежиссёром я не хотел быть никогда), или менеджером известной рок-н-ролльной группы. Мне были известны такие люди, как Брайан Эпштайн (менеджер The Beatles), Эндрю Олдэма(менеджер The Rolling Stones) и Алберт Гроссмэн (менеджер Боба Дилана), и я считал, что это потрясающая работа, если, конечно, удастся заполучить её. Она подразумевает немалую долю креативной деятельности самого интересного толка: когда ты объединяешься с небольшой группой людей и создаёшь нечто, что может оставить свой след в культуре. Я никогда сам ни на чём не играл, даже плохо. Для меня было очевидным, что мне это просто не по зубам. Но зато я очень любил музыку. Я покупал пластинки, когда позволяли средства, читал музыкальную прессу и, будучи ещё студентом, вместе с друзьями организовал передвижную дискотеку и устраивал концерты.

Один из моих друзей, Майкл Дини, занимался делами фолоковой команды Horslips. Все её участники были умными и талантливыми людьми, работали или в рекламном бизнесе, или ещё в чём-то подобном. Их популярность в Ирландии достигла невероятных высот. В тот момент я всё ещё учился, а они были немного старше меня, и всё же мы подружились и часто виделись. На моих глазах они организовывали группу, договаривались о записи альбома, нанимали транспорт и техников и заполняли таможенные документы. Я сам вошёл во вкус всего этого процесса и стал искать группу для себя. Моей пробой пера стал композитор по имени Шаун Дэви, которому я помогал сделать хитовый сингл. Он написал музыку к рекламному ролику для Национального Совета по молочной промышленности. Ролик назывался «The Pride of the Herd» (Прим.3) и вышел на CBS. Совет купил тысячи экземпляров, чтобы раздать их потом фермерам, и наша работа стала хитом №1.
У моего старого друга по Тринити Колледжу, Дона Нокса, была на примете одна довольно известная фолковая группа с гордым названием «Spud» (Прим.4). Они подумали, что те методы, которые использовали в своей работе Horslips, могут помочь и им, и пригласили меня работать с ними. В группе было пять человек с ударником . Они катались по всей стране и играли маленьких барах – типичная кабацкая группа. Успех Horslips открыл фолк-року дорогу на танцплощадки, поэтому я вёл переговоры о выступлении Spud с теми же промоутерами, которые делали те концерты. Но дело шло туго – честно говоря, у Spud не было ни харизмы, ни амбициозности Horslips. С финансовой точки зрения ситуация тоже была очень непростой: у всех участников группы были семьи, которые нуждались в деньгах, поэтому на афиши, сценические костюмы и прочие необходимые вещи мы могли выделить лишь ограниченные средства. Высоких целей группа перед собой не ставила.

Несколько раз в год они ездили в Швецию, где разница в валютном курсе позволяла им неплохо заработать. Их лейбл, Polydor, отказался с ними работать, и мы сами создали лейбл, Break Records, чтобы записать альбом, который оплатила Sonet, шведская звукозаписывающая компания. Лицензию на этот альбом я продал ирландской компании Release. Так я учился доставать средства для более серьёзных дел, чем просто арендовать оборудование и транспорт для своей группы и при этом всегда быть на мели. Я пытался работать профессионально, но эти парни всё время стремились выжить друг друга из группы, причём в самых разных комбинациях. Двое их них приходили ко мне с утра и заявляли: «Тебе придётся избавиться от трёх остальных участников». Потом они уходили, перетасовывались и в другом составе возвращались днём: «Нет, мы хотим уволить не тех, а других». Короче говоря, они были не слишком преданны друг другу.

С Биллом Грэмом мы дружили в Тринити. Он производил впечатление очень эрудированного с музыкальной точки зрения человека и всегда имел под рукой парочку интересных альбомов. Мы часто вместе слушали музыку, а потом, когда я стал заниматься делами Spud, а он – работать на Hot Press, ходили по ночным клубам и мечтали о том, чтобы вывести какую-нибудь ирландскую команду на самую вершину. Horslips уже продемонстрировали, что группа может получить заруежный контракт, имея при этом базу в Дублине. За несколько лет они успели поработать с такими звукозаписывающими компаниями, как Atlantic, RCA и Mercury. Правда, от них часто отказывались, но они выпустили десять альбомов и подписали четыре или пять контрактов. Но с другой стороны, у них всегда был свой собственный лейбл в Ирландии. Здесь они зарабатывали хорошие деньги, а потом вкладывали их в убыточные турне по Германии, Великобритании или даже Америке, чтобы попробовать хоть как-то закрепиться на новой территории.

Мы с Биллом обсуждали идею «детской» группы. Смысл её заключался в том, чтобы начать с нуля, с людьми, которые ещё не поменяли с десяток групп и не потеряли задор. Фактор молодости очень важен. Я не вижу смысла в стремлении покорять вершины, если тебе уже двадцать семь или двадцать восемь. Тогда мне казалось, что у молодых амбициозных пацанов куда больше шансов завоевать мир, если они, начав с Дублина, пойдут тем путём, по которому безуспешно пытались пробиться Horslips. И вот я стал искать группу, прослушивая всех подряд. Некоторые просили меня поработать с ними, но я отклонял эти просьбы. Я работал внештатным техником на киносъёмках, и когда была работа, неплохо зарабатывал. Хотя мой музыкальный бизнес приносил совсем мизерный доход, я к тому времени был уже женат на Кэти Гилфиллан, с которой познакомился в колледже. Жена немного помогала мне деньгами, но мои запросы были самыми скромными. Я ездил на старой развалюхе, а жили мы в двухкомнатной квартире в Болсбридже (Прим.5).

По-моему, Билл упомянул о U2 в марте 1978 года. Насколько я помню, они заманили его к себе на репетицию и продемонстрировали несколько песен, которые оказались из репертуара The Ramones, о чём он им и сообщил. Они смутились от того, что он поймал их на обмане, но одна или две песни собственного сочинения у них всё-таки были, и, видимо, Билл что-то в них разглядел. Он сказал ребятам, что им нужен менеджер и назвал моё имя. А потом мне начал названивать Адам. Наконец, после нескольких неудачных попыток встретиться, он принёс мне кассету с демо записью, которая, скорее всего, была сделана прямо на репетиции. У меня не было магнитофона, поэтому мы слушали эту запись на моём автоответчике. В музыке я тогда ещё мало разбирался и, не будучи сам музыкантом, не мог толком сказать, насколько сырой был материал. Слушая ту запись по прошествии многих лет, я это понимаю, но, наверное, что-то там было, раз я согласился придти посмотреть на них.

АДАМ: Мне кажется, мы с ним встретились у входа в Project Arts Centre. Он лет на десять старше нас, то есть, тогда ему было около двадцати семи. Когда тебе семнадцать, это большая разница в возрасте. Он произвёл на меня впечатление совершенно взрослого и, вместе с тем, клёвого мужика в косухе и кожаных штанах. В нём чувствовался вес.

ПОЛ: В Центре они выступали на разогреве у группы под названием Gamblers, с которой работала моя младшая сестра. U2 были разогревающей группой, но смотрелись определённо лучше хедлайнера. Тогда они делали плохо то, что сейчас делают хорошо. Боно производил очень необычное впечатление, стоя на краю сцены и пытаясь завладеть вниманием публики. Он хотел, чтобы они заглянули ему в глаза. В то время большинство певцов смотрели куда угодно, но не в зал. Эджа гитара как-то странно дребезжала, но поскольку он чаще играл перебором, а не брал аккорды, можно было разобрать, что он пытается сделать, хотя и не всегда. Адам выглядел так, как будто точно знал, что делает. На самом деле, я не пытался разобраться в его музыкальных способностях, я просто подумал, что он похож на приличного басиста. Ларри просто угорал за своей установкой, и все они принимали те самые позы, какие принимают и по сей день.
После их выступления мы встретились и отправились в бар Granary, который располагался по соседству и где, конечно же, я купил ребятам выпивку, несмотря на их юный возраст.

ЭДЖ: В Ирландии память народа о временах британского правления так до конца и не стёрлась и иногда проявляется совершенно странным образом. Заслышав «западно-британский» (Прим.6) акцент (а Пол именно так и говорит), люди настораживаются. Это происходит на подсознательном уровне, и я часто наблюдаю подобные случаи. Полу было всего двадцать шесть, но он совершенно определённо внушал всем уважение. Более того, даже те громилы, которые в ту пору встречались в нашем окружении, побаивались его. Его первым заданием в качестве менеджера U2 было убедить бармена Granary обслужить нас. Это заведение славилось своей особой нетерпимостью к несовершеннолетним любителям спиртного, и нас оттуда не раз выпроваживали. Но Пол всё организовал, и внезапно нам всем пришла в голову мысль, что раз уж ему здесь это удалось, то, возможно, именно такой человек нам и нужен.

ЛАРРИ: Пол произвёл на нас большое впечатление своим благородным акцентом и ухоженным видом. Он носил прикольные солнцезащитные очки, хотя, может быть, это были обычные тонированные очки с диоптрией. Я помню, как он проникся сценической подачей Боно. Полагаю, что и мы ему понравились, потому что речь потом шла о совместной работе.

БОНО: Пол внушал доверие. Он и сейчас такой. Один из его величайших талантов заключается в том, что он может заставить тебя поверить в реализацию любой идеи, просто произнеся её вслух. То, что в начале трудно даже представить, становится обычным, когда он рассуждает об этом. Помнится он говорил: «Всё происходит следующим образом: вы сочиняете несколько песен, обкатываете их «вживую», а потом записываете». Кажется, я спросил: «И покупаем автобус?» «Нет-нет! Затем вы идёте в звукозаписывающую компанию, пишете свой первый альбом и после этого едете в турне». «Ага, и вот тогда уже можно купить автобус?» Автобус был пределом наших мечтаний, потому что тогда нам не пришлось бы думать об оплате проезда. Однажды мы ездили выступать в одном баре в Керри. Там нам разрешили провести ночь на втором этаже, чтобы сэкономить на гостинице. Владелец заведения оказался очень щедрым: «Сэндвичи, чай, кофе, что угодно, берите – не стесняйтесь». Естественно, мы сожрали все оказавшиеся в поле зрения бутерброды, и выпили всё, что смогли. После выступления, на которое пришло всего около семидесяти человек, хозяин расплатился с нами. Сто фунтов...минус плата за еду и проживание! В результате на руках у нас осталось тридцать фунтов. А билет на обратный автобус стоил сорок! Так что теперь мы пребывали в полной уверенности, что будь у нас свой транспорт, мы могли бы немного заработать. Конечно, если бы наш менеджер мог субсидировать покупку автобуса... а с его-то акцентом у него наверняка могла бы найтись пара лишних шиллингов... Но Пол сказал: «У вас всё будет. Нужно просто научиться лучше играть, и всё появится».

ЛАРРИ: Я относился к Полу с осторожностью. Даже на нашему уровне ходили истории о менеджерах и звукозаписывающих компаниях, которые обдирали артистов, как липку. У Пола уже был опыт работы менеджером рок группы, он вёл дела Spud. Мне казалось странным, что этот явно умный и способный человек выбрал нас. Но что я понимал во всём этом? Я был всего лишь сопливым мальчишкой.

ЭДЖ: Не думаю, что у Пола было тогда достаточно опыта, чтобы работать с кем-то покрупнее нас. Работу со Spud нельзя было назвать триумфом менеджмента. После Spud он имел дела с разными другими группами, вывозя их на шведские площадки, но некоторые из них отказались потом выплатить ему комиссионные, потому что, якобы, он в Дублине, они в Швеции и возвращаться не собираются, так что, мол, отвали и дело с концом. Он, конечно, немного расстроился из-за этого. В любом случае, мы прекрасно поладили, но в тот вечер он нам так и не дал своего согласия.

АДАМ: Во время той первой встречи всё, что он нам в итоге сказал, было: «Всё выглядит так, что дела у вас, ребята, идут совсем неплохо. Вам удаётся находить площадки, вы успешно развиваетесь, так что не пропадайте!» Мы запротестовали: «Но нам нужно больше концертов, мы хотим сделать демо, потом выпустить сингл». Но судя по его общему настрою, он считал, что мы ещё не готовы. Сейчас я его понимаю, но тогда это прозвучало как отказ. К тому же нам действительно нужен был менеджер для того, чтобы доставать деньги, надёжное обрудование и транспорт, который привозил бы нас на выступления и увозил с них. Так что договорились мы не сразу.

ПОЛ: Я подумал: «Вполне вероятно, что это и есть та самая группа», но первые несколько недель, может даже месяцев мы просто ходили вокруг да около, встречаясь и присматриваясь друг к другу. Нам нужно было убедиться в том, что мы на одной волне и одинаково сильно хотим идти намеченным путём. Оказалось, что всё так и есть. Ко всему прочему, у ребят оказалось потрясающая группа сторонников, которые всегда приходили поддержать их, а сами они были очень талантливы, амбициозны и умны.

БОНО: Я помню своё восемнадцатилетие. Мы пошли к МакГонагалу, мы часто туда ходили с Гугги, Гевином и парнями из Lipton Village. Когда-то и мои родители там бывали, но тогда это место называлось «Хрустальный зал». Теперь там проводили концерты панк групп. Мы напяливали на себя самые немыслимые тряпки, которые могли откопать в бабушкиных гардеробах и вваливались к МакГонагалу, как толпа бродяг. На обратной дороге мы никогда не могли позволить себе взять такси от самого заведения, поэтому большую часть пути шли пешком и ловили тачку как можно ближе к дому – так было дешевле. После дня рождения я разлегся прямо на О’Коннел Стрит, хотя выпил не так уж и много, всего пару бокалов.  Дело в том, что пьянство у нас считалось верхом идиотизма. Это считалось уделом неудачников и было не для нас. Как я всегда повторяю: «Когда-нибудь то, над чем ты насмехаешься, тебя настигнет». Так вот лежу я, смотрю в небо и думаю, что мне страшно нравятся моя группа, моё маленькое окружение и этот костюм статиста - неудачника со съёмок Star Trek. И в этот момент в поле моего зрения вплывает лицо внушительного представителя Гарды (Прим.7), который говорит: «Давай-ка поднимайся из лужи! Нечего тут спать, это О’Коннел Стрит». Когда мы в тот вечер добрались до дома, мы засели на моей кухне и проговорили о музыке до рассвета. Всё говорили-говорили и не могли наговориться. А потом утром после своего восемнадцатилетия я написал «Out of Control». «Monday morning, eighteen years dawning I said how long? / It was one dull morning I woke the world with bawling. They were so glad, I was so sad». Вот вам, пожалуйста, мой ответ на собственный день рождения: я против! Я понимаю, этот подростковый бунт смешон, но в качестве идеи для песни оно интересно. Само осознание того, что ты не волен ничего изменить в двух самых главных вещах, которые происходят с тобой в жизни: появление на этой планете и уход с неё. «I was of the feeling it was out of control...»

ЭДЖ: Боно принёс на репетицию наброски «Out of Control», и мы их немножко помусолили. На начальной стадии мы были такими плохими музыкантами, что наш процесс сочинения песен «вылупился» из простых попыток написать такую мелодию, которую мы смогли бы сыграть. Так что это всегда были простые рифы, простые находки и простые переходы. Боно всегда искал новые идеи во время наших импровизаций. «Shadows and Tall Trees» была написана примерно так. Иногда мы с Боно писали что-то заранее, а потом уже приносили этот материал для пробы. Но в конечном итоге удачливая или неудачливая судьба песни зависела от того, можем мы её играть или нет. Я не утверждаю, что среди того материала были какие-то фантастические перлы, которые так и у не увидели свет божий, но если репетиция проходила неудачно, то и у песни, над которой мы работали, была недолгая судьба. Этакий своеобразный горн, где проходили испытания все наши идеи. В тот период мы много чего слушали, и на наше творчество оказали влияние Патти Смит, The Clash, The Jam, Siouxsie and the Banshees, Боуи, Magazine, The Buzzcocks: всё, что было на слуху, бросалось в котёл, откуда потом рождались наши собственные песни. Мы просто пытались понять, как правильно это делать, так что было много фальшстартов, проб и ошибок. Иногда мы сочиняли что-то действительно новаторское, но отполировать его до совершенства не умели. Всё было довольно сыро, эксцентрично, эклектично и шизофренично, но нас интересовали главным образом напор и чистая энергия. В своё творчество мы вкладывали очень много сил и энтузиазма.

«Out of Control» стала той точкой отсчёта, после которой процесс написания песен захватил нас ещё больше. Процесс по сути не изменился, но стал более организованным. Мы по-прежнему много импровизировали, а когда находились новые рифы, мы начинали их комбинировать в попытках придумать что-то новое. Много времени уходило на бесконечные споры с Ларри во время репетиций: «Ты изменил свою партию. Раньше ты не так играл!» В связи со всем этим мы разработали систему, согласно которой записывали все свои репетиции, и когда появлялось что-то действительно стоящее, мы это сохраняли и делали базой для всего остального, будь то вокальная часть песни, ударные или гитарный риф. Сочинение песен с помощью маленького кассетного магнитофона стало очень важной частью нашей работы во время раннего периода существования.

Боно было плохо слышно, поэтому на тексты не обращали серьёзного внимания. Он никогда особо не распространялся о стихах; даже наяривая какую-нибудь песню на полную катушку, мы никогда толком не знали, есть ли там стихи вообще. Тексты были готовы лишь наполовину, там и сям иногда всплывали неожиданные фразы, которые имели какой-то смысл, но потом шли целые куски сплошной тарабарщины, которую мы стали называть "бангладешским".

Если текст писал я (что иногда случалось), то мне приходилось уговаривать Боно спеть его, а это всегда непросто. Я написал песню под названием «Cartoon World», но Боно решил со мной посотрудничать и внёс некоторые дополнения в стихи: «Jack and Jill went up the hill / They dropped some acid and popped some pills» (Прим.8). Уверен, это его вирши!

БОНО: Я пытался найти нужный звук через детсадовские стишки. У нас была песня «Concentration Cramp», основой которой послужила детская игра в слова «Начали, внимание, начали». Всё такое. И с «Cartoon World» было то же самое. Мы пытались найти свой собственный язык. Это было очень полезно: мне кажется, уже тогда мы понимали, что нам нужно открыть что-то необычное через вполне обычные вещи.

АДАМ: Первое свое демо мы записали на Кистоун Студиоз, что было частью нашего приза за победу в Лимерике. Там с нами работал Джеки Хейден с CBSIreland, хотя мне кажется, что Джеки первый должен был признать, что он не продюсер. Это было ужасно, потому что нам никто ничего не объяснил. Нас просто посадили там, и мы понятия не имели, что делать. Всё, что мы умели, это играть вместе в одном помещении или на сцене. Но помести нас в студию, где мы будем оторваны друг от друга, не имея возможности контактировать, где все звукоизолировано, и получится не игра и не звук, а полное дерьмо. Ад кромешный!

БОНО: Я никогда прежде не был в студии, поэтому когда спустился в подвал Кистоун Студиоз и увидел в приёмной самую прекрасную девушку на свете с самым дивным голосом, то подумал: «Матерь божья! А что, во всех звукозаписывающих студиях работают такие, как ты, красотка?» Это была Мариелла Фрострап (позднее она стала известным диктором британского телевиденья). Я помню тот восторг, который охватил меня при взгляде на оборудование. Всё было очень серьёзно. Мне кажется, мы немного злились друг на друга, и поэтому играли не очень хорошо. Звук который я слышал у себя в голове, был совсем не похож на то, что звучало из колонок. Он был совсем жидким. Мы привыкли к аккустике своей репетиционной базы: грохот барабанов и тарелок и рёв баса и гитары может скрыть множество огрехов.

ЭДЖ: Мы понятия не имели, что происходит. Моё представление о том, как звучит моя гитара, было в корне неверным. Непонятно почему я вывел звук на минимум, поэтому когда мы её услышали, она звучала, как игрушечная. Мы просто не знали, что в студии можно играть по-настоящему громко.

БОНО: А потом приезжает Ларри Маллен-старший, берёт за руку Ларри Маллена-младшего и уводит, потому что тому всего пятнадцать лет.

ЛАРРИ: На следующий день у меня были экзамены, поэтому у нас было всего несколько часов на запись, а потом вошёл мой отец и сказал: «Я забираю его домой. Ему завтра в школу». И всё.

АДАМ: Нам дали ночное время – оно самое дешёвое. А потом в одиннадцать часов уехал Ларри. К тому моменту мы только-только успели записать минусовки. Джеки хотел, чтобы мы записали весь свой сет, но, по-моему, нам удалось закончить только одну песню, «Inside Out». Было классно услышать себя со стороны, но вместе с тем нас шокировал тот факт, что мы звучим совсем не так хорошо, как думали. Это не было похоже на те песни, что мы слышали по радио.

БОНО: У меня появилась проблема с исполнением. В то время я был горячим поклонником Siouxsie and the Banshees, что само по себе не является проблемой. Более того, это одна из самых замечательных вещей, которая может произойти с человеком, но вот перенимать акцент Siouxsie мне совершенно не стоило. Так как я обладал даром имитатора, мне приходилось с большой осторожностью выбирать, кого слушать, потому что мой голос с лёгкостью менял очертания. Многие певцы – прекрасные подражатели. Например, Дэвид Боуи, Мик Джаггер или Джон Леннон. В этом нет ничего необычного, это вопрос звукового восприятия, способность говорить, как кто-то другой, перенимать его акцент. Это как умение рисовать, только там глаз, а здесь ухо. Вот и перенял я британский акцент, что в нашем случае звучало нелепо. Чур меня, чур!

Когда играешь вживую, одна лишь громкость способна скрыть множество грехов. На выступлении ты растворяешься в моменте, пытаешься найти контакт с аудиторией. Гевин обожал Дэвида Боуи, я тоже. Но у Дэвида всё это из ушей лезло вместе с Kraftwerk, Брехтом и Оскаром Уайлдом. И мне кажется, именно благодаря ему я научился лукавить на сцене. Тогда, в физкультурном зале, исполняя «Show Me the Way», я пел как на духу, а теперь наступил тот этап, когда ты красишь губы маминой помадой, влезаешь в её туфли, которые в два раза больше твоей ноги, и скатываешься вниз по лестнице на кухню, где вся семья хохочет, глядя на тебя. Происходит примерно следующее: ты вынужден примерять одежду других людей, чтобы отыскать то, что впору тебе. Я считаю U2 одной из величайших групп и всегда так думал, с самых первых дней. Жаль, что наши ранние записи не могут служить подтверждением того, что у меня были на то основания. Мне понадобилось немало времени, чтобы найти свой собственный голос.

ЛАРРИ: Я считал, что мы были просто великолепны! По сравнению с тем, как мы обычно звучали на репетициях, эта запись, когда на неё наложили эффект реверберации и пропустили через большие колонки, вынесла мне мозг. Я не помню никаких трудностей во время записи и не был так разочарован, как остальные, результатом нашей работы в Кистоуне. Мне казалось, что всё прошло нормально...к сожалению.

примечания

I / II / III / IV / V / оглавление