I / II / III / IV / V / VI / оглавление

ЛАРРИ: Помню, как я познакомился с Гевином, другом Боно. Это было в пятницу, мы ехали на концерт Boomtown Rats. Он выглядел очень аутентично. Куртка на молнии, узкие брюки, ботинки на резиновой подошве, приглаженные волосы и хмурый вид.

БОНО: Мы с Гугги познакомились с Гевином, когда нам было около тринадцати. Мы все жили на Кедровой улице. Насколько я помню, они с другом пришли на чей-то день рождения без приглашения (вход был свободный) и пытались что-то стибрить, а мы их поймали. Не обошлось, конечно, без обычной в таких делах пацанской потасовки, но потом мы подружились. Он был прикольным, что-то вроде хиппи. Звали его тогда Фионан Хэнви. Гевин слушал T-Rex, выглядел, как Марк Болан, и регулярно получал трёпки от скинов и бутбоев за свои длинные волосы. Его прозвали Хэнви Ридикюль, и позднее он в отместку приобрёл себе огромную сумку и ходил с ней. Гэвин принял панк рок всей душой, кажется, даже с большей радостью, чем я. У него был насупленный взгляд типа «Я вам всем покажу!», военные ботинки а ля немецкий штурмовик и причёска, как у главного героя фильма «Голова-ластик», огромное сооружение кошмарного вида. Один только прикид Гевина так оскорблял окружающих, что они готовы были его убить, но чем больше они бесились, тем эпатажнее он выглядел.

ЭДЖ: Параллельно с нами у Боно был ещё один проект, Lipton Village, с Гугги и Гевином, совершенно не похожий на то, что делали мы. Помнится, он нам много рассказывал про этого Дерека Роуэна, одного из своих лучших друзей. Боно описывал его как действительно крутого, но забавного и очень умного парня, и в моём представлении Гугги должен был быть довольно развит в физическом плане. Поэтому, когда я наяву увидел этого худенького маленького «Игги Попа» со светлыми волосами, я был поражён. Однако у нас оказалось одинаковое чувство юмора, которое нас и связало. Мне вообще нравилось большинство друзей Боно, которых он приводил на репетиции. Про Гевина я подумал, что он классный чувак, здорово разбирается в музыке, выдвигает стоящие идеи и его коллекция пластинок лучше моей. Ещё я подумал, что всё это нам может пригодиться, если знакомство продолжится.

БОНО: Вполне возможно, Lipton Village – это моя идея, но откуда она взялась, никто уже не знает. Мы тогда выдумывали новые имена, несуществующие места, даже свой язык. Нам так не нравился мир вокруг, что мы решили придумать свой, и, уверяю вас, это был мир очень самонадеянных и исключительных личностей. Нашей пробой пера в творчестве стали поездки на Графтон Стрит, когда мы брали с собой стремянки, дрель, пару пил и связку бананов. Мы садились в автобус № 19, устанавливали внутри стремянки и развешивали по стенкам бананы, стараясь привлечь внимание пассажиров, а потом удирали. Вряд ли это можно было назвать искусством, скорее, нас привлекала идея использовать юмор в качестве оружия. Всё это было очень в духе Монти Пайтона, чьи шоу мы никогда не пропускали. Присваивание кличек входило в обязательную часть программы, и мы придумали много разных имён и характеров. Громила, Стручок, Дэ-Вид. Меня вначале звали Штайнхегвануисенолегбамбамбам. Представляете, как это бы выглядело на обложке пластинки? Со временем оно сократилось до Хаусмана, а потом я стал Боно Воксом.

ЛАРРИ: В какой-то из выходных мы гуляли по О’Коннел Стрит и проходили мимо специализированного магазина с аппаратами для глухих. Боно показал на его вывеску и сказал: «Это я». Там было написано «BonoVox».

БОНО: Смысл кличек заключался в том, что если тебе не нравилась твоя жизнь, то, по логике, не должно нравиться и имя, которое тебе дали, чтобы идти по ней. Наверное, это крайняя форма протеста против родителя – ты отвергаешь его имя, но, тем не менее, не вправе взять себе новое, которое выбрал сам. Эдж почти было стал Инчикором, это район на окраине южного Дублина. Понятия не имею, почему Инчикор, но мне кажется, вряд ли бы оно прижилось. «На гитаре... Инчикор!» На самом деле, и Боно Вокс сперва вызывало у меня сомнения – не самое легкопроизносимое имя. В том смысле, что меня так зовут примерно с пятнадцати лет, но поначалу это было имя только для близких друзей, а для всех остальных я оставался Полом Хьюсоном. Так что мне показалось прикольным использовать его ещё и в качестве сценического псевдонима. И вот однажды я спросил группу, не затруднит ли их отныне называть меня Боно. «Конечно, Пол!» К их чести, они сумели перестроиться, хотя и не сразу.

АДАМ: Мне безумно нравились Lipton Village. В свете моего собственного протеста против своих корней и предков, меня естественным образом тянуло к ним. К тому же, они были очень щедрыми, особенно Гевин и Гугги, у них всегда в карманах водились деньги, сигареты, и они не отказывались заплатить за твою чашку чая или ещё что-нибудь. Они стали чем-то вроде нашей группы поддержки. И мне кажется, что когда панк вскружил всем голову, и люди стали одеваться всё более и более нелепо, это был всего лишь способ самовыражения, не более того. В нас совершенно не было той ожесточённости, которая отличала панков в центральной части города. В то время мы не очень увлекались крепкими напитками, поэтому безумств, подогретых алкогольными парами, тоже не наблюдалось. Всё было очень умеренно.

БОНО: Адама всегда отличала сильная тяга к сюрреализму. На уроках немецкого он сидел рядом со мной. Так вот, он приходил в класс, усаживался за парту и доставал фляжку с кофе. То есть, он пил кофе в тот момент, когда никто больше этого не делал. А потом он вынимал какой-нибудь роман и начинал читать. И всё это проделывалось с безупречными манерами. Когда его спрашивали: «Что ты делаешь?», он отвечал: «Мне ужасно жаль, но мне хочется почитать, и к тому же я сомневаюсь, что немецкий язык мне когда-нибудь пригодится». Он был сюрреалистом с младенчества, а Эдж и Дик разносили в щепки свой садовый сарай. Каждый по-своему, они не подходили под стандарты окружающего их мира, и это их объединяло.

ЛАРРИ: Они были странными и порой пугали, но, по большому счёту, ко мне они никогда не цеплялись.

ЭДЖ: Мы пару раз выступили в Саттоне в октябре 1977 и один раз в отеле «Марина». Кажется, сцена там состояла из столов, сдвинутых вместе. Играли только самые основные вещи, без микса, с минимальным балансом, выведенным так, чтобы нас просто было слышно. Всё получилось очень громко. Так начинался наш «панковый» период, и теперь наша подача была совсем другого сорта и кардинально отличалась от предыдущей, более пасторальной манеры игры.
ЛАРРИ: Мы сыграли несколько композиций от The Stranglers и пару своих песен. Публика состояла из друзей, которые щедро хлопали и скакали. Ещё было очень жарко, и все потели.

БОНО: Я порезался, уронил медиатор, но играть не перестал. Из пораненного пальца сочилась кровь и перемазала весь белый Телекастер, позаимствованный у Питера Мартина, который я, по своему замыслу, пытался воткнуть в чей-то воображаемый телеэкран. Публика в зале кричала: «Смотрите, там кровь!», и мне это очень нравилось.

ЭДЖ: Не помню точно, играл Боно на гитаре или нет, но даже если и так, то её, скорее всего, не подключали. В тот раз с нами выступал Дик, и двух гитар нам хватало. Я даже не уверен, был ли у Боно в то время свой инструмент.

БОНО: Кажется, парни сказали мне: «Бунтовать у тебя получается лучше, чем играть на гитаре». Не помню точно, обиделся я или нет, но они настояли на своём. Тогда я подумал, что раз моё место впереди, я должен придумать себе имидж. У меня в то время в работе было несколько новых песен, и одна из них называлась «Глупец». Под влиянием Шекспира и основ театрального искусства, которые мы проходили в школе, мне захотелось создать образ, противоположный Зигги Стардасту (Прим.1). Это должен был быть не супергерой, а, скорее, супербалбес, ребячливый и не умеющий следить за языком. Текст песни во время репетиций постоянно менялся, и всё же, когда мне пришлось составить окончательную версию для записи демо, я понял, что это не стихи, а дерьмо. «Alive in an ocean, a world of glad eyes, insane» (Прим.2) или «They call me the Fool, I’m gonna break all the rules». (Прим.3) Кошмар!

АДАМ: Я думаю, если бы не панк, нам пришлось бы научиться делать хорошие кавера, а благодаря ему мы уловили основной принцип трёхаккордовых мелодий и на основе этого принципа научились делать нечто стоящее. Это умение очень быстро позволило нам начать писать свои собственные песни. Может быть, тогда они были ещё не слишком хороши, но, определённо, энергичны и экспериментальны.

ЭДЖ: Идея писать свои собственные песни увлекала меня всё больше. У Боно в активе было уже две, когда я подключился и сочинил некую композицию, которую назвал «Life on a Distant Planet». Мне кажется, весь процесс заключался в том, чтобы найти точку соприкосновения между мелодией и гитарой, и он вдохновил меня и побудил к дальнейшему творчеству. Не смотря на тот факт, что позднее мы выступали с этой песней по национальному телевиденью, она так и осталась лишь недоработанным результатом моего первого творческого озарения, удачной комбинацией пары музыкальных находок. Я, кстати, думал о ней на днях. Наверное, мне всё-таки нужно опять взяться за неё и довести дело до конца. Итак, это был мой первый вклад в творчество группы, хотя музыку я начал писать гораздо раньше. За пару лет до этого мы с братом, кривляясь перед магнитофоном, сочинили несколько забавных рифов. Я был очень воодушевлён, когда обнаружил, что способность писать песни, неожиданно проявившаяся у Боно, есть и у меня.

ЛАРРИ: Мы пытались сами писать песни, но оказалось, что нам трудно было довести весь процесс до конца. Боно и Эдж часто просто бренчали что-то, мы с Адамом пытались им подыгрывать. Могли пройти дни или даже целые недели, прежде чем в результате подобного бренчания рождался какой-нибудь припев или куплет, под которые потом писался текст. То есть, долгое время почти ничего не происходило, а потом – раз! - и практически из ниоткуда выскакивало некое связующее звено, которое объединяло весь разрозненный материал в песню. Сейчас, тридцать лет спустя, оно всё ещё порой так и случается.

АДАМ: К тому времени мы репетировали уже три раза в неделю: по средам, субботам и воскресеньям, пытаясь доиграть до конца хоть одну песню. Иногда мы собирались у Эджа, родители которого проявляли большое терпение, позволяя нам тусить у них хоть целый день и пить столько кофе, сколько влезет. Эджу это было удобно, мне тоже не составляло труда до него добираться. Ларри иногда отсутствовал, потому что ему приходилось отпрашиваться у родителей, и его не всегда отпускали. К тому же, надо было возить его барабаны. Боно тоже, бывало, не появлялся. Это зависело от того, мог он договориться с кем-нибудь, чтобы его подвезли на мотоцикле или машине, или нет. Именно в тот период появилась «Street Missions», которая стала хитом. Мы с Эджем написали основную мелодию, а когда после очередного отсутствия приехал Боно, он придумал припев и набросал такой текст:

ЭДЖ: Фантастика! Полная бессмыслица! Я даже не уверен, что Боно писал это о чём-то конкретном. Мне кажется, он просто импровизировал, пытаясь найти звуковые модуляции, которые подойдут к рифам. А когда он их нашёл, то просто соединил в слова, у которых, ясное дело, есть какое-то значение. Это как говорить на иностранном языке, когда ты, может, и не звучишь божественно прекрасно, но зато в твоей путанной речи проглядывает твоя собственная душа.

БОНО: Отличительной чертой «Street Missions» стало мощное гитарное соло, которое в то время было совершенно не в тему. Все кругом твердили, что в панке есть свои правила, и, в частности, там нет гитарных соло. Но мы сказали: «Никто не помешает нам вставить соло, если мы захотим!» На самом деле, мы никогда и не собирались становиться панк группой, потому что нас в музыке интересовали другие вещи. Например, лиричная манера игры Эджа.

АДАМ: Первая половина песни была вполне панковой и энергичной. А потом мы решили вставить соло, просто потому что не знали, как её завершить. Теоретически, в этом не было никакой необходимости, но оно пришлось кстати, потому что давало Боно возможность передохнуть перед последним куплетом.

БОНО: В Эдже на самом деле что-то есть, даже тогда уже было. Когда он начинал играть, все смотрели на него. Он был великолепен, и стоял при этом, абсолютно не шевелясь. Он бегал по сцене, играя вместе с нами, а во время соло замирал, и всё вокруг пребывало в неподвижности. Всё останавливалось, даже время. Во время своих соло он рассказывал целые истории, ненадолго унося всех в другой мир.

ЭДЖ: Многим нашим песням были присущи этакие неожиданные повороты, типа «От Гренландии – налево!» (Прим.5) Надо признаться, что иногда эти повороты себя не оправдывали, но порой получалось нечто ошеломительное. Немногие группы использовали подобную тактику написания песен, уносясь в другие миры благодаря одному чистому воображению. Наверное, у нас это получалось благодаря тому, что во время репетиций, с одной стороны, каждый из нас из кожи вон лез, а с другой, присутствие всех членов команды и их готовность экспериментировать позволяло кардинально менять настроение и направление внутри одной отдельно взятой песни, потому что сразу был виден конечный результат. Таким образом, мы все скопом поворачивали в другую сторону, моментально подстраиваясь друг под друга. Это очень непростая техника, потому что постоянно приходится прислушиваться к другим. Ничего не выйдет, если каждый будет тянуть одеяло на себя. Мне кажется, подобные совместные «выверты» демонстрируют силу группы, как коллектива.

АДАМ: Панковская этика не требовала от своих приверженцев хорошо владеть инструментом. Мы традиции соблюдали, в результате чего нашим песням того периода не хватало виртуозности. Поэтому мы всегда старались сделать акцент на чём-нибудь неожиданном, меняли «декорации», чтобы как-то отвлечь внимание публики от того факта, что мы не очень умелые музыканты. Наверное, мы пытались внести в своё творчество некий элемента драматизма. А если ты не виртуоз, то достичь драматического эффекта можно только благодаря резким переходам. Это может быть брейк, сильное ускорение, негармоничное звучание или что-нибудь ещё в этом роде. Нам удавалось находить такие «фишки» и комбинировать их. Написав «Street Missions», мы были страшно горды. Этой песней мы начинали и заканчивали свои выступления. Она стала нашей «Freebird». (Прим.6)

примечания

I / II / III / IV / V / VI / оглавление