I / II / III / IV / V / VI / оглавление

ЭДЖ: К моменту выступления в школе Св. Финтана наш репертуар слегка расширился, но за двадцать минут до выхода на сцену я в панике осознал, что на самом деле на репетициях мы так и не смогли доиграть до конца ни одной заявленной песни, так что концовок у нас нет. Мы вообще ничего никогда не могли доиграть до конца. Помню, как я сидел на каких-то ступеньках и пытался договорить с Ларри и Адамом о том, что мы будем играть в финале.

БОНО: Ничего мы тогда толком не умели. И оставались неумехами довольно долго.

ЭДЖ: Боно привёл на наше выступление пару девчонок, Орлу Данн и Стеллу МакКормик. Вероятно, он думал, что это немного оживит звук.

АДАМ: По правде говоря, Боно решил, что нам нужна парочка сексуальных бэк вокалисток.

БОНО: Насколько я помню, мне казалось, что группе не хватает сексу! Девчонки были моего возраста, учились в Маунт Темпл и пели в хоре. Они выглядели, как две цыпочки из хиппи общины. Очень эротично! Они пели, а Орла ещё и играла на флейте. Каждый из нас внёс свой вклад в расширение репертуара. Мы играли Eagles по выбору Адама, Рори Галлахера - по желанию Эджа, но я со своей «Nights In White Satin» от Moody Blues перещеголял и подставил всех. Я думал, что с бэк вокалом и флейтой она здорово прозвучит, но это была катастрофа. Песня оказалась слишком сложной для нас – в ней больше четырёх аккордов.

ЭДЖ: Орла и Стелла подошли ко мне перед концертом и говорят: «Дэвид, может быть, ты сам будешь петь? У Боно не очень хорошо получается». Я сделал единственную вещь, которую мог в тот момент сделать – я соврал. Я им сказал: «Да что вы такое говорите? По-моему, он замечательно поёт». Я прекрасно понимал, что в их словах была доля истины, но о том, чтобы встать к микрофону и петь самому, не могло быть и речи. Они продолжали настаивать: «Да он просто вопит всю дорогу, и слов не разобрать». «Ничего подобно,- не сдавался я. - Мне нравится, как он поёт». Потом я пробурчал, что мне надо поменять струны, и удрал от  них. У Боно в то время был баллистическо-силовой подход к пению. Шокируя публику, он пытался привлечь к себе внимание. Грубоватая тактика, ничего не скажешь, но свою неудачу он с лихвой компенсировал верой в общее дело. Конечно, всё было бы не так плохо, если бы у нас был нормальный портал и не приходилось пропускать вокал через гитарные усилители.

АДАМ: Там была ещё одна команда, Red Salad. Звучали они довольно паршиво.

ЛАРРИ: У нас возник спор о том, кто будет открывать шоу, а кто закрывать. Мы проиграли и вышли первыми.

АДАМ: Это была настоящая сцена, на какой мы раньше никогда не стояли. И помещение было подходящее, нормальных размеров. Начали подтягиваться ребята из Lipton Village, наша группа поддержки, и мы чувствовали себя членами большой шайки. Помню, я взял пару аккордов из «White Satin» и подумал, как классно, что у нас есть бэк вокал и флейта. Они дают ощущение многогранности нашего творчества. Но всё пошло совсем не так, как мы ожидали.

ЛАРРИ: Я растерялся и чувствовал себя униженным. Мы все играли не в лад и невпопад.

ЭДЖ: Даже несмотря на тот факт, что мы были, вероятно, удивительно неспособны изобразить хоть что-то толковое, мне было достаточно того трепета, который охватывал меня во время выступления перед публикой, чтобы чувствовать себя счастливым. Я думал: «Чёрт возьми, всё просто зашибись! Вот он я, стою на сцене, и девчонки подходят ко мне, чтоб поговорить». Мы вышли первыми, разогревая публику перед второй командой, и даже в тот момент, когда обнаружилось, что те ребята, в отличие от нас, умеют играть, я знал, что в них нет ничего особенного. А ведь могло бы быть! Ведь музыка – это нечто большее, чем рёв гитар на дискотеке.

ЛАРРИ: Это был полный провал. Народ в зале свистел, ребята из Red Salad смеялись над нами, и всё было просто ужасно.

БОНО: Первую свою песню я написал во время репетиции у Адама. Интересно то, что всё произошло очень быстро. Не помню уже, где я тогда взял гитару и чья она была. Я перебирал минорные аккорды, и риф сложился как-то сам собой, это было совсем несложно.

АДАМ: По-моему, там вначале была большая септима в си, потом ля, а потом он просто перебирал два этих аккорда, и получилась мелодия. Просто чудо! В ней было и настроение, и стиль.

БОНО: Припев родился почти сразу – What’s going on? (досл. Что происходит?) Я решил, что это очень свежо!

АДАМ: В те времена мы ещё не слышали про Марвина Гея, так что были не в курсе, что это название уже придумали до нас. Просто в нём что-то было, что нам понравилось.

ЛАРРИ: По-моему, мы её назвали «Wednesday Afternoon», потому что по средам у нас были репетиции. С каверами у нас дело никак не шло, и это нас страшно расстраивало. И вот однажды Боно в очередной раз терзал гитару, и в какой-то момент его бренчание стало похоже на песню.

БОНО: Все только и делали, что пытались сообразить, как играть «Brown Sugar» или «Jumping Jack Flash». А я подумал: «Смотри, как интересно! Оказывается, писать песни совсем несложно». Я полагал, что каждый может это делать, хотя, вероятно, я ошибался.

ЛАРРИ: Это был прикольно, потому что никто не говорил: «Оригинал звучит совсем иначе». Ведь оригинала-то и не было. Тот момент стал поворотным пунктом в развитии группы. Как только у нас появилась первая собственная песня, мы исключили из репертуара кавера и всё остальное время посвятили тому, чтобы улучшить показатели.

АДАМ: Когда мы подбирали материал для выступлений и составляли сет листы, я чувствовал, что музыка, которую мы пытаемся играть, была частью другого поколения и нас с ней мало что связывало. Когда появился панк, мы были очень неумелыми музыкантами, но уже дозрели до его энергетики. Мы были полными сил энтузиастами, и кто знает, куда завёл бы нас этот энтузиазм, если бы не панк?

БОНО: В то время в стране было не более сотни музыкантов, играющих панк рок. По крайней мере, создавалось такое впечатление. Та музыка, что звучала в последнее время, мне уже надоела. Если бы тем летом снова случился пожар в Лондоне, я бы ничего об этом не узнал, потому что сам был охвачен пламенем. Всё, что я тогда слушал, это альбом «High Tide And Green Grass», сборник старых хитов The Rolling Stones. Ну ещё «Идиота» Игги Попа. Но рок-н-ролл мне нравился и прежде: Эдди Кокрейн, Элвис, The Beatles, The Beach Boys. Я никогда особо не тяготел к тяжёлому року, мне хотелось чего-нибудь новенького, оригинального. Думаю, что я был такой не один. А потом я как-то услышал по радио Radiators From Space. Они стали первой панк группой в Ирландии. Когда я услышал их сингл со словами «I’m gonna put my telecaster through the television screen because I don’t like what’s going on» (досл. Я проткну своим Телекастером телевизионный экран, потому что мне совсем не нравится, что там показывают), я навострил уши. Это было очень похоже на «Jonny B Goode» в исполнении The Beach Boys. Простой двенадцатитактовый рок-н-рольный риф, но пропущенный через фузз. И я подумал: «А ведь мы так тоже можем. Мы действительно можем, и, более того, это как раз то, что надо». И понеслось.

АДАМ: Панк распахнул нам двери. Он создал целый язык, хотя в ту пору был нам ещё не вполне доступен. На дворе стоял 1977 год, направление только ещё зарождалось в Великобритании. Скорее всего, тот странный сингл был единственной панк композицией, что мы услышали. Мой сосед в Малахайде стал первым панком в округе, и мы ходили к нему в гости слушать синглы Sex Pistols и всё то, что стало выходить в рамках нового течения. Это были Buzzcocks, The Damned, Slaughter and the Dogs, The Stranglers, The Clash.

ЭДЖ: Думаю, перелом наступил тогда, когда мы увидели The Jam в передаче Top of the Pops и поняли, что вообще-то в панке не так уж важно знать, как играть ту или другую песню. Главное в нём – это энергия и попытки донести до зрителя какую-то мысль, а не тонкое понимание музыки. Для нас было большим облегчением обнаружить, что все панковские команды играют вполне себе простые мелодии, в духе, близком нашему собственному, вкладывая в это дело массу энтузиазма, задавая темп в десять раз быстрее положенного, и не особо парясь по поводу музыкальных тонкостей. Знай себе наяривай, и всё! Собственно говоря, мы делали то же самое, так что нам это идеально подходило.

АДАМ: Во время каникул летом 1977 года я нашёл временную работу на рыбном рынке в Биллинсгейте и на пару месяцев уехал в Лондон.

ЭДЖ: Мы сделали перерыв, пока Адама не было. Ему пришлось искать приработок из-за родителей, которые заявили, что не собираются содержать его, раз он в школе валяет дурака. Таким образом, они вынудили его отправиться в Лондон, потому что считали, что если он не научится сам себя обеспечивать, то  так и останется никчемным бездельником. На самом деле, родители Адама совсем не были убеждены, что у него большое музыкальное будущее. И одна из причин их сомнений заключалась в том, что, по их мнению, его музыкальные способности были довольно скудны, а для успеха требовался талант или, по крайней мере, умение попадать в ноты и держать ритм, с чем у Адама были большие проблемы. Родители Ларри здорово ему помогали, потому что он действительно был подающим большие надежды юным дарованием. Мои родители тоже поддерживали меня. Наверное, они видели во мне способности. Что касается Боно и его отца, то это совсем другая история. Но что бы там ни происходило, Боно всегда всё делал по-своему.

АДАМ: Торговля в Биллинсгейте начиналась в шесть утра. Мне приходилось приезжать к пяти, чтобы успеть разложить товар на прилавке. В одиннадцать всё заканчивалось, и я ехал на Оксфорд Стрит или в Сохо, где покупал пластинки, гулял и наблюдал за толпой. В определённом смысле, подобный образ жизни был немного преждевременным для моих лет, но, вероятно, я просто хотел выделиться из общей массы. Сейчас меня на это уже не хватает. Ко всему прочему я периодически ходил с друзьями по барам, чуть-чуть баловался наркотой, в общем, чувствовал себя тогда совершенно взрослым. Мне это представляется попыткой как можно шире приобщиться к мудрости мира, понять, как найти в нём себя и чего-то достичь. Тем летом в Лондоне я купил «Horses» Патти Смит, «Marquee Moon» от Television, первый альбом The Clash, The Stranglers, пластинку Теда Наджента, а также один образчик хеви метала от группы под названием Lonestar, который, к слову, оказался не очень хорошим приобретением. Когда я вернулся домой, все слушали Ричарда Хелла и ему подобных, так что мои новые пластинки пришлись ко двору.

ЭДЖ: Вернувшись из Лондона, Адам привёз несколько весьма интересных пластинок ... и один жуткий альбом в стиле хеви метал. Мы тогда все были на мели, так что думаю, что эти новые записи стали наградой за работу на рыбном рынке. И какой наградой! Альбом «Horses» произвел на меня огромное впечатление, и уже через неделю я отправился в музыкальный магазин и приобрел себе этот винил. Это было нечто совершенно новое и не похожее ни на Sex Pistols, ни на The Clash или The Stranglers, альбомы которых выходили в тот же период. В творчестве Патти Смит тоже было противостояние, но от всего остального его отличало наличие поэзии. В панке была ярость, но стихами там и не пахло. Мой друг Стивен Балкомб не отличался особой любовью к музыке, но «Horses» так мне нравился, что мне хотелось, чтобы его послушали все вокруг. Стивен пришёл ко мне в гости, я поставил пластинку. Примерно через минуту, прослушав первую половину «Глории» («Иисуса распяли за чьи-то грехи, но точно не за мои») он повернулся ко мне и сказал: «Чувак, меня сейчас стошнит!» Альбом показался ему черезчур тяжелым и задиристым. Патти, это странное создание с двойственной сексуальностью, буквально выплёвывала свои стихи, подрывая на корню всё, во что Стивен верил. А я был в восторге, мне очень нравилась простота исполнения и партия гитары. В записи одной из песен принял участие Том Верлейн, основатель группы «Television», а он был для меня огромным авторитетом. Мы слышали Ричарда Хелла и его группу The Voidoids, которые являлись основными партнёрами Верлейна по творческому спаррингу. Так что некоторое представление о нью-йоркской панк сцене у нас было, но тёмная красота Патти Смит была особенно притягательной и вдохновляющей.

АДАМ: Во время работы на каникулах я откладывал деньги, и потом купил себе пятнадцатидюймовую колонку в дополнение к маршалавскому усилителю, а также кабинет 4х12 для Эджа, чтобы ему тоже было, к чему подключаться. В общем, инструменты прибывали.

БОНО: Я уехал в Государственный университет Дублина изучать английский и историю и получать степень бакалавра гуманитарных наук. Но оказалось, что моё зачисление туда было неправомерным. Я завалил экзамен по гэльскому в школе, а согласно политике образования тех лет, если ты не сдал гэльский, ты не сдал ничего, поэтому университет не имел право предлагать мне учебное место. Я вернулся в Маунт Темпл для повтора года, что меня вполне устраивало – там была моя группа.

Я устроился на работу в обувном магазине в городке Джастин Лордз. Нас с Гугги пригласили там выступить летом, так что мы чуть-чуть подзаработали. Нас увлёк панк рок. Мы прикупили такие же пиджаки с укороченными рукавами, как у Игги Попа на обложке его альбома «The Idiot», и безумные психоделические остроносые туфли. Мы обрезали волосы. Однажды я заявился в школу с английской булавкой в щеке, чтобы устроить кипеж. Мне это, естественно, удалось – народ безумствовал, но вот Али отказалась со мной встречаться, и булавка была принесена в жертву любви.

ЭДЖ: Я стал носить морской бушлат, который остался у отца после службы в армии и прекрасно мне подошёл. Для того, чтобы создать свой образ панка, приходилось импровизировать, - денег на покупку модных вещей не хватало. Примерно в это же время группа сменила название, чтобы отразить смещение наших акцентов в сторону нового мощного течения.

АДАМ: Было совершенно очевидно, что в названии «Feedback» не было ничего от панковского движения, а вот в «The Hype» (досл. «подстёгивание», «сила», «выпендреж») было. Возможно, нас ещё привлёк и тот факт, что так называлась первая группа Дэвида Боуи. Не помню уже, кому это пришло в голову.

БОНО: Виновен, Ваша честь.

ЛАРРИ: Меня все спрашивали: «Зачем вы назвались «The Hype»? Будете «выпендриваться» или всё-таки по-настоящему играть?» «Feedback» казалось мне более удачным: в нём был смысл, и оно в полной мере передавало то, что у нас происходило.

ЭДЖ: Мы выучили несколько песен The Ramones, и они стали нашими первыми панковыми композициями. Кажется, самой первой была «Glad To See You Go».

АДАМ: Панк – это простые рифы, которые надо играть очень быстро. Специалисты называли это сильно ускоренным ритм-энд-блюзом, и, вероятно, в некоторых случаях так оно и было. Появились The Radiators From Space, ирландская панк группа, и The Boomtown Rats, так что внезапно новая волна докатилась до нашего порога, и мы могли надеяться на возможность выступать и записываться. Мы добавили в репертуар несколько панковых номеров, пару песен The Ramones, Sex Pistols, кое-что из Wire и The Stranglers.

ЛАРРИ: Боно обожал The Stranglers и хотел выучить «Go Buddy Go». Против этой песни я ничего не имел, но вот некоторые другие панковские композиции вызывали у меня сомнение.

БОНО: Это был дивный момент, когда я носил свою английскую булавку и сумасшедшие туфли с острыми носами, а Ларри всё время спрашивал: «Ведь мы не панки, да?» Этот вопрос его волновал, как ничто другое. «Ведь мы не панки, да?» «Нет, Ларри, мы не панки». «Но мы слушаем The Stranglers, а они панки, ведь так?» «Да». «И мы играем одну из их песен, так?» «Да». «Но всё равно мы не панки?» «Нет, мы не панки». «Потому что я не хочу играть в панк группе». «Тогда, значит, мы не панки, Ларри. МЫ НЕ ПАНКИ!».

Мне кажется, на самом деле проблема заключалась в том, что отец Ларри устроил ему дома райскую жизнь, когда, потратив уйму денег на джазовые уроки, узнал, чем мы занимаемся. Ему в принципе довольно трудно было примириться с мыслью, что Ларри играет не джаз, а что-то ещё, но то, что этим «чем-то ещё» является панк, не лезло ни в какие ворота. Скорее всего, именно поэтому отец заставил Ларри пообещать, что он не будет играть в панк группе.

ЛАРРИ: Игра в группе заставила меня пересмотреть свои взгляды на музыку. Я стал слушать пластинки сестры: Стили Дэна, Брюса Спрингстина, Дэвида Боуи. А потом грянул панк. Я был ещё слишком юн, чтобы проникнуться им, и плохо ориентировался в музыке, против которой он восставал. Образ Sex Pistols, которые плевались в публику и получали плевки в ответ, казался мне отвратительным. С другой стороны, с музыкальной точки зрения я считаю «Never Mind the Bollocks» одним из величайших альбомов. Но тогда мне не было и шестнадцати. Я носил длинные волосы и джинсу и не был готов к бунту, потому что ещё не подошёл к той черте.

I / II / III / IV / V / VI / оглавление