ЛАРРИ МАЛЛЕН МЛАДШИЙ

У МЕНЯ САМОЕ ОБЫЧНОЕ ПРОИСХОЖДЕНИЕ. Я РОДИЛСЯ 31 ОКТЯБРЯ 1961 ГОДА В СЕМЬЕ ГОССЛУЖАЩЕГО И ДОМОХОЗЯЙКИ. У МЕНЯ ЕСТЬ СТАРШАЯ СЕСТРА, СЕСИЛИЯ, И БЫЛА ЕЩЁ МЛАДШАЯ, МЭРИ.

В НАЧАЛЕ В МОЕЙ ЖИЗНИ НЕ ПРОИСХОДИЛО НИЧЕГО НЕОБЫЧНОГО, НО В 1973 ГОДУ УМЕРЛА МЭРИ, А В 1976 – МАМА. В КАКОМ-ТО СМЫСЛЕ, ОБА ЭТИ СОБЫТИЯ СТАЛИ ОПРЕДЕЛЯЮЩИМИ В ФОРМИРОВАНИИ МОЕЙ НАТУРЫ, А СМЕРТЬ МАМЫ СОВЕРШЁННО ТОЧНО ПОСЛУЖИЛА МОЩНЫМ ТОЛЧКОМ К ЖЕЛАНИЮ СОЗДАТЬ ГРУППУ.

Мы жили в обыкновенном доме - три комнаты внизу, три наверху - на Роузмаунт Авеню в Артейне на севере Дублина. Я переехал оттуда только в двадцать с небольшим. В молодости мама очень успешно концертировала, но, как ни странно, сказать, что наш дом был полон музыки, как дома некоторых моих друзей, я не могу. В возрасте восьми лет меня усадили за пианино, но у меня плохо получалось. Мозги у меня были явно не академического склада, и мысль о том, что нужно заучивать лады и штудировать теорию музыки, меня не привлекала. Мне больше хотелось залезть за пианино и самому выяснить, что там происходит.

Мой отец, Ларри Маллен Старший, любил дисциплину – в те времена все отцы были такими. Зато мама отличалась мягкостью и всегда поддавалась уговорам. С папой это не проходило, и взаимоотношения у нас были суровые. Утром он отправлялся на работу, иногда подбрасывал меня в школу, вечером возвращался в шесть часов, читал газету и смотрел новости. Он был формалистом, и так как сам получил хорошее образование, относился к учёбе весьма серьёзно. Мне кажется, его немного разочаровало отсутствие у меня склонности к наукам и тот факт, что я не ударился очертя голову в спорт. В молодые годы он был хорошим спортсменом, играл в хёрлинг (Прим.1)и гэльский футбол (Прим.2) за команду Святого Винсента (довольно известный клуб Гэльской Ассоциации Спорта, расположенный в северной части Дублина). Отец закончил школу Братьев во Христе Святого Йосифа в Марино и был одним из тех по-настоящему одарённых ребят, которые вышли из самых низов. Они имели в активе только собственные мозги и употребили их, чтобы превзойти всех в учёбе и спорте. Меня отправили в ирландскую школу, где все предметы преподавались на ирландском. Мне кажется, я подсознательно восставал против отца и отказывался вести себя так, как требовал он.

За барабаны я сел в девять лет. До этого я ходил в музыкальную школу на Четем Рау, чтобы научиться играть на фортепьяно, но эти попытки были обречены на поражение. В один знаменательный день учительница музыки сказала: «Ларри, прекрати убивать мой инструмент». Она предложила мне заняться чем-нибудь ещё, и я радостно согласился. Когда мы с мамой возвращались домой, я услышал, как кто-то стучит на ударных, и сказал: «Мам, слышишь? Мне бы очень хотелось делать то же самое». Так как родители уже потратили целое состояние на мои уроки фортепьяно, они заявили, что барабаны мне придётся оплачивать самому, если мне так приспичило. Что я и сделал. Одна ступень обучения в музыкальной школе стоила девять фунтов, и я стриг лужайки и мыл машины. Заработанной суммы хватало на оплату первой ступени, а отец (спасибо ему!) согласился дать денег на вторую и третью.

Я никогда особо не интересовался барабанами, пока не услышал того парня. Он играл, переходя от одного стиля к другому, и было в этих звуках нечто, привлекшее моё внимание. И вот в 1971 году я поступил в класс ударных Джо Бонни. Джо был ударником старой школы, обитателем оркестровой ямы.  Он играл в Gaiety Theatre (Прим.3), Олимпии и других подобных местах и пользвался большим авторитетом. Когда я пришёл в его класс, ему было за шестьдесят. Больше всего я, девятилетний пацан, поразился, когда он снял защитный пэд с барабана. На самом деле, этого делать не разрешалось, потому что звук получался очень громким, а в здании не было звукоизоляции. Но по особым случаям он снимал пэд, и так уж вышло, что мне случилось проходить мимо именно в такой из моментов. Я до сих пор помню звук барабанов Джо, его драйв и свои ощущения от услышанного. С одной стороны, оно было абсолютно не мелодично, но так мастерски! Никогда прежде я не слышал ничего даже близко похожего. Игра Джо меня тогда очень захватила.

Итак, я начал заниматься. Сначала мне ужасно нравилось, но потом энтузиазма поубавилось, потому что играть можно было только на этом чёртовом пэде, который отец смастерил для меня из куска толстой резины, натянутом на фанеру, чтобы я мог практиковаться дома. Я столько времени провёл за пэдом, что в конце концов возненавидел его. А затем пришлось снова изучать теорию музыки. Я её терпеть не мог. В моей голове не укладывалось, как она мне может помочь стучать по чему бы то ни было. Это казалось абсолютной бессыслицей, и, к сожалению, теорию я забросил. Сейчас я жалею об этом, потому что позднее она бы мне очень пригодилась. Я совершил такую же ошибку, как в истории с фортепиано: как и тогда, мне просто хотелось играть! Усесться за установку и вдарить! А я не мог. Приходилось изучать рудименты, упражняться в парадидлах и прочем. Мне было скучно. А потом умер мой учитель. Дочь Джо заменила его в школе, но к тому времени я уже потерял интерес, перестал посещать занятия и стучал сам по себе. Помню, отец спрашивал меня, хочу ли я ещё играть, и я ответил: «Да, хочу, но в группе, чтобы можно было сесть за реальную установку!» Он предложил попробовать поиграть в Артейн Бойз Бэнд. Я согласился... и сбежал оттуда примерно через три недели. Причины были всё те же – слишком много теории о том, как читать музыку, и слишком мало самой музыки. Я снова сдулся. Я-то думал, что приду в Артейн Бойз Бэнд, мне дадут барабан, покажут, что играть, и маршируй себе в Кроук Парке.

В дополнение ко всему им не понравилась моя причёска – мне велели подстричься. В тот момент у меня были золотистые локоны до плеч, и с большой неохотой я позволил укоротить их на пару сантиметров. Для бэнда этого оказалось недостаточно, и чаша моего терпения переполнилась – я ушёл, чтобы больше туда не возвращаться.

Думаю, тогда мой выбор лежал между маршевым, театральным или военно-духовым оркестром. В то время по радио передавали только ирландскую народную музыку, кантри или инструменталку. Однако моя сестра, Сесилия, приносила домой пластинки. Ей нравились Rolling Stones, The Eagles, Bowie, David Essex и Bruce Springsteen. Я стал прислушиваться к ударным, смотрел телевизор, наблюдая за игрой барабанщиков всех стилей и направлений. По той же причине родители водили меня на различные шоу. Появились альбомы Бадди Рича, Джина Крупа и Сэнди Нельсона. Больше всего мне нравилась пластинка «Let There Be Drum» Нельсона, которую купил мне отец. Я стал самым горячим поклонником глэмовых рок групп T-Rex, Sweet и The Glitter Band, у которых было два ударника. Я им подражал и, слушая их песни, пытался делать то же самое, что и они. Однажды друг моей сестры выставил на продажу ударную установку, сделанную японской компанией игрушек. Она стоила целых двенадцать фунтов, и я копил, и копил, и копил, пока отец не сжалился и не добавил недостающей суммы. Мы купили эти игрушечные барабаны, которые стали моим миром и занимали всё моё время. Их установили у меня в спальне, и в этой крошечной коморке осталось место только для кровати. Правда, играть мне разрешалось только в определённые часы – родители не хотели портить отношения с соседями.

А потом отец устроил меня в Post Office Workers Band. Наряду с маршами они играли много оркестровой музыки с перкуссией. Это было куда интереснее. Ко всему прочему, в оркестре были девочки, и это весьма подогрело мой энтузиазм, потому что я тогда как раз начал ими интересоваться. Так что я барабанил от всего своего маленького сердечка, стараясь произвести впечатление и забывая, что на самом деле нужно делать. Мне страшно нравилось играть в том оркестре. Летом мы, бывало, выступали на сцене парка St. Stephen’s Green или на пирсе в пригороде Dun Laoghair. Мы принимали участие во всех возможных конкурсах, объездив всю страну, и маршировали на самых разных мероприятиях. Униформа никогда не сидела на мне, как влитая, потому что была пошита на кого-то другого, кто передал мне её по наследству, уйдя из оркестра, и был в два раза старше и больше. Так что семейству Малленов частенько приходилось садиться за швейную машинку. Есть что-то чертовски привлекательное в том, как ты маршируешь по улице с барабаном через плечо. По крайней мере, я так считал.

Приближалось время поступления в Маунт Темпл. Вначале отец хотел отдать меня в Чэнел колледж или школу Святого Павла, где я мог бы поднатореть в науках и серьёзно заняться спортом. Я держал экзамены в обе школы, но безо всякого желания. Причина была даже не в лени, а в том, что мир отца меня не интересовал – он не был моим. А потом в возрасте девяти лет умерла Мэри. Это было очень тяжёлое время для всех, и думаю, что именно тогда отец сдался и решил оставить меня в покое. Так я попал в Маунт Темпл, которая располагалась недалеко от дома и только что открылась для всех желающих. Руководство Маунт Темпл не акцентировало особого внимания на академических достижениях, и я учился там на удивление неплохо. Я не был вундеркиндом, но заметно подтянулся по тем предметам, которые мне раньше не удавались. У меня были хорошие оценки по математике, гуманитарным наукам и английскому. Отец больше не понукал меня – в этом просто не было необходимости. Ирония заключается в том, что теперь, когда мои собственные дети ходят в школу, я понимаю, почему он так старался. Папа был прав, придавая такое серьёзное значение образорванию и многим другим подобным вещам. Именно он предложил мне повесить объявление в школе, когда я искал музыкантов для группы. Бывало, мы расходились во взглядах, но он всегда следил за тем, что происходит в моей жизни, и подумал: «Ну хорошо, парень хочет играть на ударных. Нужно что-то сообразить, чтобы помочь ему удержаться на плаву, так как нейрохирургом он всё равно не станет». Я тогда занимался с Джонни Уэдхемом, джазовым барабанщиком, но мне уже начинало надоедать – я хотел играть в рок группе. И тут мой предок подкидывает мне идею с объявлением. Представляете, это даже не я придумал, а он.

И вот я повесил на школьную доску объявлений ставшую теперь легендарной записку, в которой говорилось примерно следующее: «Барабанщик ищет музыкантов для создания группы». Это объявление было для меня скорее забавой, не более того. Никаких далеко идущих планов я не строил и больших надежд не питал. У моего школьного друга, Питера Мартина, была электрогитара с усилителем, правда, играть на ней он не умел. Позднее мы одалживали его инструменты для репетиций. Питер был знаком с Иваном МакКормиком, который учился в классе на год младше, тоже являлся обладателем электрогитары и играть на ней умел. Иван присутствовал на нашем первом сборе. Прочитав моё объявление, народ тут же откликнулся «Ты же должен знать Пола Хьюсона! Он играет на гитаре». Я ответил, что не знаком с ним. Оказалось, что практически все вокруг знакомы с этим Хьюсоном и в курсе, чем он занимается и с кем дружит. Так что очень скоро меня просветили, с кем мне придётся столкнуться. Эдж и Дик были, как половинки одного целого. Они вечно что-нибудь изобретали и играли на жёлтой гитаре, которую сами собрали. Потребовалось некоторое время, чтобы определить, кто из них войдёт в состав группы. Об Адаме я имел лишь примерное представление и знал, что он носит дублёнку, очки с тонированными стёклами и курит. Ребята подходили ко мне и спрашивали: «Знаешь чудика в дублёнке? У него есть бас». Умел он играть или нет, значения уже не имело. Адам был принят. Так, в субботу 25 сентября 1976 года эта разношёрстная компания собралась на нашей кухне в Артейне. С этого всё и началось.

примечания

1.Хёрлинг – древняя командная игра наподобие русской лапты, очень популярная в Ирландии. Суть игры в том, чтобы клюшками (хёрлами) забить специальный маленький мяч (шлитер) в ворота противника.

Адам / Боно / Эдж / Ларри / оглавление