ПОЧТИ ВСЕ ЗОВУТ МЕНЯ «ЭДЖ» ИЛИ, НА ОФИЦИАЛЬНЫХ МЕРОПРИЯТИЯХ, «МИСТЕР ЭДЖ», И ЛИШЬ ДЛЯ МАЛОЗНАКОМЫХ ЛЮДЕЙ, ПАСПОРТИСТОВ И ПРОЧИХ КЛЕРКОВ Я ПРОСТО ДЭВИД ЭВАНС.

Я РОДИЛСЯ 8 АВГУСТА 1961 ГОДА В РОДДОМЕ БАРКИНГА НА ВОСТОЧНОЙ ОКРАИНЕ ЛОНДОНА, ТАК ЧТО С БОЛЬШОЙ НАТЯЖКОЙ МЕНЯ МОЖНО НАЗВАТЬ ПАРНЕМ ИЗ ЭССЕКСА.

Мои родители - валлийцы, оба родом из Лланелли. Это город в самом центре промышленного юга с грубой архитектурой в серых тонах, где все добывают олово и играют в рэгби.

Родители переехали в Лондон после свадьбы в середине 50-х и вскоре обзавелись детьми. Первым родился мой брат Ричард (для многих Дик), а потом я. Мой отец, Гарвин, инженер по образованию, нашёл работу в местном отделе электроснабжения, а потом перешёл в электронную компанию «Плессиз». В то время наша семья жила в Чэдвел Хит, но у меня не осталось никаких воспоминаний о том доме, потому что я был слишком мал. Потом, в начале 1962 года, отцу предложили другую должность с повышением, и предки решили уехать из Чэдвел Хит и начать новую жизнь по другую сторону Ирландского моря. Мне был год, когда мы переехали в Ирландию. Всё, что я помню из того периода, это наш дом в сонном пригороде Дублина, деревушке Малахайд на побережье. Это был приют покоя и благовоспитанности, откуда я всеми силами старался выбраться. Едва я начал ходить, единственным моим желанием было удрать. Я рос черезвычайно любознательным. К тому же у меня был друг, Шейн Фогарти, который тоже жил в Малахайде, но я не знал, где точно. И вот я, двух лет отроду, отправлялся на поиски Шейна, заставляя маму разыскивать меня по всему пригороду. Для того, чтобы улизнуть, мне приходилось тщательно выбирать удобный момент. Стоило маме присесть на секундочку, чтобы перевести дух, как я подтаскивал табурет к входной двери, отодвигал щеколду и был таков. Деревня располагалась у подножья холма, так что на своём трёхколесном велосипеде я мог уехать довольно далеко. Если мне удавалось добраться до конца подъездной дорожки, то я с лёгкостью опережал беременную маму, которой большой живот не позволял быстро бегать. В детстве я говорил с двумя разными акцентами: при общении с родными я использовал валлийский, мягкий и ритмичный, а в разговоре с друзьями пытался максимально точно подражать местному ирландскому, но поскольку к нему неизбежно примешивались элементы валлийского, то, комбинация, подозреваю, выходила странная. Причина подобной двойственности заключалась в моём желании быть не только понятым, но и принятым. Позже я обнаружил, что мой отец делал то же самое в четырёхлетнем возрасте, когда их семья жила в Лондоне, но в его случае валлийский диалект чередовался с кокни.

Судя по фотографиям, я был прелестным карапузом. Но в возрасте примерно пяти лет произошло нечто, что заставило мою конфигурацию кардинально измениться. Я имею в виду не несчастный случай, хирургическое вмешательство, или откровенное уродство. Это была постепенная трансформация, в результате которой в моей внешности появились детали, привлекающие слегка настороженное внимание тех, кто видел меня впервые, и вызывающие сочувственные и слегка разочарованные взгляды родителей. За короткий срок моя голова достигла невероятно больших размеров, и хотя выглядела вполне пристойно и, в определёном смысле, даже красиво, по достижении пятилетнего возраста я, в результате подобной необычной эволюции и к своему глубокому сожалению, стал похож на мальчишку с обложки «Mad» (Прим.1). Вместе с головой выросли и два передних зуба. Как только они прорезались и явили мне свой будущий размер, я понял, что у меня неприятности. Резцы росли с какой-то ужасающей неотвратимостью, и все мои ухищрения скрыть их габариты были тщетны. Таким образом, к семи годам облик персонажа из «Mad» был окончательно сформирован, и горе мое усугублялась ещё и тем, что мой лучший друг Шейн, с которым мы были не разлей вода с двухлетнего возраста, превратился в точную копию молодого Пола Ньюмана, с васильковыми глазами и великолепными зубами. Все вокруг это замечали, не исключая и его самого. Красавец атлет, на год старше, он был супергерой для других и, во многих отношениях, Немезидой для меня. Забавно, что даже маленькие дети замечают подобные вещи. Рядом с Шейном я никогда не забывал, что внешность моя ничем не примечательна, и несколько лет, проведенных в качестве общеизвестного гадкого утёнка, сильно повлияли на моё мировосприятие. В конечном итоге я стал ещё больше стесняться и чувствовать себя неловко. Мне кажется, подобный жизненный опыт или закаляет тебя, или ломает. В моём случае, большую положительную роль сыграла поддержка родных, хотя в тот момент меня это несильно утешало.

Мои родители никогда не забывали о своих валлийских корнях. Мама, Гвенда Эванс, уделяла немало времени нашему воспитанию и вырастила нас в классических традициях Уэльса: пение, рэгби, воскресная служба, бережливость и абсолютное неумение хорошо одеваться – всё это очень способствовало сплочению семьи. Но со временем родители смогли приспособиться ко многим новым обычаям, а я, повзрослев, стал настоящим ирландцем.

Главной причиной нашего переезда в Ирландию стало восторженное отношение родителей к ирландскому восприятию жизни: сами ирландцы называют это качество словом «крэк», что значит «умение весело провести время». Ни в долинах Уэльса, ни в Лланелли особых развлечений не было. Чэдвелл Хит тоже не то, что обхохочешься. Но когда-то, в начале пятидесятых, родител пару лет провели  в Северной Ирландии, пока отец выполнял воинский долг в авиации ВМС. Их часть базировалась в Элинтоне, и они отрывались там по полной программе. Такой полной, что когда отцу предложили повышение в «Плессиз» и дали возможность выбирать между Манчестером и Дублином, родители без всяких колебаний выбрали Дублин, решив, что там будет куда веселее. И они не ошиблись.

Будучи человеком дела, в первое же воскресенье после перехода на новую должность отец купил дом, в котором нам предстояло прожить сорок лет. Согласитесь, довольно решительный шаг.

У моих предков лёгкий характер, и скучная жизнь мелких обывателей их совсем не привлекает. Они склонны немного больше обычного беспокоится по пустякам, но этот пунктик есть у всех валлийцев, так что, можно сказать, что родители - люди позитивные. Мой папа – боец по жизни, он не любит сидеть без дела и всегда чем-то занят. Он никогда не получал удовольствия от отпуска, потому что просто не умеет сидеть, сложа руки. Он честно пытался отдыхать, но было совершенно очевидно, что он куда охотнее остался бы дома и конструировал какую-нибудь систему кондиционирования для торгового центра. Процесс загорания на песочке стал бы для него самой изощрённой пыткой. Мама же, наоборот, куда спокойнее и давно имеет репутацию любительницы шезлонгов. Правда, периодически её собственный врождённый валлийский жар прорывается наружу, и тогда она выходит из себя. По большому счету, в детстве нас не особо притесняли железной дисциплиной, но когда мы слишком распоясывались, то суровое возмездие не заставляло себя ждать. Короче говоря, трудно было найти более счастливую и сплочённую семью, чем наша. Когда в 1963 году родилась Джиллиан, поправ мужское господство в нашем семейном укладе, нам потребовалось немало времени, чтобы привыкнуть к этому. До её появления или, по крайней мере, до того, как моя голова перестала быть пропорциональной, я был главным объектом маминого внимания. Но сестра вытеснила меня из её сердца, поэтому первые несколько лет я не особо церемонился с Джил и мирился с её существованием, скрепя сердце. Со временем моё недовольство прошло, и наши взаимоотношения заметно улучшились.

Зато с братом у нас всегда было полное согласие, одинаковое чувство юмора и общие взгляды на жизнь. Мы вместе гуляли, готовили самодельные снаряды, бутылки с зажигательной смесью, жгли костры и катались с друзьями на самосвалах, угнанных с соседней стройки. Короче, вели себя, как обычные подростки, и всегда понимали друг друга, в отличие от окружающих. Мы были сорванцами, но совершенно безобидными, и сочетание в нас любознательности и дикарства, которые усугублялись отсутствием строгого родительского надзора и доступом к полностью экипированной школьной химической лаборатории, позволяли нам экспериментировать и вообще делать всё, чтобы рассеять скуку дублинской окраины 1970х.

У нас был классический загородный дом образца 1960х – три спальни и полторы ванные комнаты. Отец воображал себя мастером на все руки и с помощью друзей добавил к дому пару небольших присторек. Одна из них, в конце сада, служила сараем под садовый инвентарь, а позднее стала репетиционной базой U2. Это было маленькое помещение, около 10 кв. м, где один из братьев Эвансов однажды проводил эксперимент с зажигательной смесью, который закончился неудачей. У Дика до сих пор остался шрам. Во второй пристойке, за домом, устроили мастерскую, наполнив её деталями и остатками старых электроприборов, деревяшками и консервными банками с болтами, гайками, гвоздями и шурупами. Мы пропадали там часами, что-нибудь разбирая или мастеря. У Дика проявились почти гениальные способности к электронике, в результате чего он с помощью своего друга Барри О’Коннелла почти из ничего собрал хорошую электрогитару по чертежам из какого-то журнала. Этот инструмент стал кульминацией нашего увлечения рок-н-роллом и электротехникой.

Музыку в нашем доме очень любили. Я вообще готов был слушать всё подряд, из любых источников. Когда мне было два года, мама, бывало, включала телевизор, когда по нему передавали только испытательную таблицу с музыкальным сопровождением, и я барабанил, используя вязальные спицы и пару жестянок из-под печенья. Я никогда не забуду, как в первый раз услышал валлийскую певческую капеллу в идеальном четырёхголосном изложении. У меня от восторга даже мурашки по коже побежали. Это случилось во время одного из наших ежегодных паломничеств в Уэльс и было истинным приобщением к религии через музыку.  К сожалению, мессы в нашей церкви в Малахайде ухитрялись сочетать в себе самые нудные аспекты пресвитерианской конфессии, и несмотря на энтузиазм моих родителей (неплохое контральто и более чем приличный тенор) и остальных участников маленького хора, их пение никогда не оказывало на нас такого воздействия.
Первую дозу рок-н-ролла я получил во время просмотра фильма The Beatles «A Hard Day’s Night» по телевизору. Парни произвели на меня большое впечатление, и я решил, что они далеко пойдут. Примерно в то же время брат купил себе маленький монопроигрыватель, и мы с ним на пару стали покупать пластинки. Первым альбомом был Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band, потом A Hard Day’s Night. После этого мнения разделились, потому что мне хотелось приобрести ещё что-нибудь из ранних битловских записей, а Дику – из последних. Мы не стали бодаться и сошлись на только что выпущенном «Sentimental Journey» Ринго Старра. Именно тогда до меня дошло, что не все музыкальные вещи одинаково хороши.

Мама, должно быть, подозревала, что у меня хороший музыкальный слух, потому что в семь лет купила мне маленькую испанскую гитару. Я был в полном восторге,  и хотя не умел ни настроить её, ни даже правильно держать, уже тогда я понимал: гитара – это круть! Я размахивал ею направо и налево и притворялся перед легковерными юнцами во дворе, будто умею играть. На самом деле, тот инструмент был скорее игрушкой. Наша первая настоящая гитара была куплена мамой за фунт на толчке. Никогда за всю историю существования барахолки округа Малахайд вложение в один фунт не было сделано с таким толком и не принесло такого дохода. Я думаю, гитара изначально предназначалась брату, но в результате мы оба часами бренчали на ней. Вид у неё был неказистый, но строила она хорошо, так что когда мы заменили ржавые проволочные струны на нейлоновые от испанской гитары, она зазвучала вполне прилично. На этой гитаре под чутким руководством Ричарда я разучил свои первые открытые аккорды и очень скоро начал осваивать целые песни. Я с интересом обнаружил, сколько возможностей у этого инструмента, и доводил всех в доме до исступления, играя на нём без остановки и без отрыва от других дел. Я мог одновременно играть и есть бутерброд или одеться, не пропустив при этом ни одной ноты. Когда семья вечером смотрела телевизор, я усаживался тут же и возвращал всех в эру немого кино и тапёров. В конце концов мамины бедные нервы не выдерживали, и она кричала, чтобы я замолк. Бывало, мне даже доставалось от неё большой палкой, но даже это не помогало. К тому времени мне исполнилось двенадцать-тринадцать лет, и наша коллекция пластинок пополнилась несколькими сорокопятками от Slade и Элиса Купера.

После Битлз у нас появились Led Zeppelin, Creedence Clearwater Revival, The Rolling Stones, Jimi Hendrix, David Bowie, Yes, Rory Gallagher и Taste. Я открыл для себя Derek and Dominos, пока отдыхал с двоюродными братьями в Блэкпуле. Трудно представить, какое значение имела музыка для ребят нашего района. Ничто другое не могло и близко сравниться с ней, если речь шла о самоутверждении. Я до хрипоты спорил с друзьями о том, какая группа лучше всех на свете или какой альбом перекроет остальные. Музыкальные телешоу Top of the Pops и The Old Grey Whistle Test считались обязательными к просмотру. Британские журналы "NME" и "Sounds" прочитывались от корки до корки, в основном благодаря Фергюсу Кроссану, который устроился на работу на полставки и мог позволить себе подобную роскошь. Примерно в это же время я взял несколько уроков фортепьяно, но это оказалось не для меня. Чтение с листа возбуждало меня куда меньше, чем возможность подобрать мелодию на слух. Зная всего несколько аккордов, я мог сыграть свои любимые мелодии Slade, T-Rex или Битлов. Мы так и делали, гуляя со своими друзьями, Шейном и братьями О’Коннеллами. Мы встречались на углу нашей улицы  и просто зависали там. Кто мог, играл на гитаре, и все пели песни Битлз, Саймона и Гарфункеля, T-Rex или что-нибудь новенькое, если кто знал. Девчонки нашу тусовку вниманием не обходили, так что мы не скучали.

Всё это считалось очень положительным сдвигом в нашем развитии. По крайней мере, мы перестали взрывать окрестности.

Начальное образование было мне любезно предоставлено государственной школой Святого Андрея, которая находилась буквально в двух шагах от нашего дома. Брат всегда учился хорошо благодаря своим неординарным способностям, сестра грамотно писала и делала успехи в ирландском, и на меня учителя тоже возлагали большие надежды. Но я был слишком непоседлив и занят какими-то глупостями, чтобы стать отличником. Однажды я продемонстрировал прям-таки чудеса идиотизма, вырезав на старой парте в последнем ряду своё имя, и был даже слегка удивлён непредвиденными сыскными способностями учителя, который немедленно заклеймил меня как преступника и наказал. Очень недолго в этой школе учился и Адам. У него была очень короткая стрижка, очки и такие же огромные передние зубы, как у меня. Адам на полтора года старше меня и учился в другой параллели, но всё же я его помню, хоть и смутно – в Малахайде жило не так много народу. Когда мне было около семи лет, его перевели в пафосную частную школу, и он исчез из моего поля зрения до того момента, как мы встретились в Маунт Темпл.

Со мной в одном классе учился и мой лучший друг Шейн. Я был на год младше всех остальных, поэтому во время последнего года обучения было решено, что мне ещё рано выпускаться. Так что Шейн один перешёл в среднюю школу, и мы перестали так плотно общаться, как раньше. Однажды, вскоре после его перевода в Маунт Темпл, мы случайно встретились, и он рассказал мне об «этом сумасшедшем Поле Хьюсоне» из своего класса. Пол, по всей видимости, разделял наше увлечение подрывной деятельностью, так как речь шла о небольшом пожаре и каких-то стройпатронах, украденных со стройплощадки новой школы. Так что я услышал о Боно ещё за два года до нашего знакомства. Как видите, репутация этого парня бежала впереди него.

Маунт Темпл сильно отличалась от скромной деревенской школы, к которой я привык. Это было крупное многоконфессиональное учебное заведение со сводным обучением. К тому же находилось оно в весьма опасном районе. Среди моих приятелей в Малахайде встречались крутые ребята, но здесь я столкнулся с совершенно новым уровнем «крутизны», который пришлось преодолевать. Это было практически моё первое знакомство с «большим миром», и мне предстояло научиться не судить о людях по их внешности. Не все круто выглядящие парни таковыми и являлись. Слава богу, к тому времени мои зубы и голова стали обретать правильные пропорции. Я вполне легко влился в коллектив, но был несколько робок и обладал огромным самомнением, так что теперь называю свои первые годы в Маунт Темпле «периодом одиночества». Я обнаружил, что быть одиночкой и иметь комплекс собственного превосходства очень удобно: твой искажённый образ никогда не подвергается критике, так как никак не взаимодействует с остальными представителями человечества. Тем не менее, моя тяга к отшельничеству не помешала мне найти новых близких друзей, в частности, Джона Лолора и Стивена Балкомба. Стив был одарённым футболистом и даже потом какое-то время играл за Лидз Юнайтид. Джон не отличался подобной целеустремлённостью, зато повсюду имел репутацию классного чувака. Однажды они пригласили меня в Скерриз на концерт Horslips, фолковой рок группы, безумно популярной в то время в Ирландии. Это было первое в моей жизни живое шоу, и у меня захватывало дух от того, что происходило на сцене. Джонни Фин играл на Лес Поле, подключённом к маршалловскому стэку, и я весь вечер не мог отвести от него глаз. Ещё один друг из Маунт Темпла, Дэвид «Барни» Барнетт, был ударником в какой-то гаражной группе. Однажды я зашёл к Барни домой и попал к ним на репетицию. Я был потрясён до глубины души и понял, что мне нужно сделать то же самое. Чувство было такое, как будто я нашёл свою нишу.

С Боно я познакомился следующим образом. К тому времени я уже вовсю играл на гитаре и как-то увидел его на перемене, сидящего с гитарой и песенником Битлз и пытающегося произвести впечатление на девчонок. Когда девчонки ушли, мы с ним немного поболтали об аккордах и о том, что я умею играть. Это случилось на второй год моего пребывания в Маунт Темпле. Ему было около пятнадцати, а мне - четырнадцать. Нельзя сказать, что именно тогда мы и подружились, но я не мог не заметить, что, несмотря на моё очевидное превосходство в игре на гитаре, Боно был популярнее. Я взял себе на заметку, что способность красиво смотреться с гитарой, вероятно, не менее важна, чем умение на ней играть.

Летом 1976го, перед началом нового учебного года, мама сказала мне: «Помнишь Адама Клейтона? Он будет учиться в вашей школе». Так что я в общем-то высматривал Адама, но прошло буквально полгода, прежде чем до меня дошло, что странный хиппи в дублёнке с очень смелой причёской а ля Афро (с ней он походил на страдающего альбинизмом Бутси Коллинза (Прим.2) и есть тот пацан с большими зубами, которого я знал в семилетнем возрасте. Я периодически видел его, но считал семиклассником, потому что он всё время торчал на задворках школьных лабораторий со всей курящей братией седьмого класса. Там царила богемная атмосфера, и все были крутыми. Короче, я выяснил, что Адам учится в одной параллели с нами, только когда мы начали вместе играть. А вот Ларри я знал. То есть, ты не всегда можешь назвать всех по именам в младших классах, но, по крайней мере, я представлял, кто он такой. Однажды наш учитель музыки, Альберт Брэдшоу, сообщил мне, что Ларри Маллен играет на ударных и хочет создать группу.

примечания

1. "Mad" - английский сатирический журнал комиксов с шаржами на известных людей на обложке.

2. Бутси Коллинз (Bootsy Collins)- чёрный певец, басист и композитор в стиле фанк.

Адам / Боно / Эдж / Ларри / оглавление