ДЛЯ МЕНЯ СОВЕРШЕННО ОЧЕВИДНО, ЧТО ТОЛЬКО ЧЕЛОВЕК, У КОТОРОГО ЧЕГО-ТО ГДЕ-ТО НЕ ДОСТАЁТ, ИМЕЕТ ШАНСЫ СТАТЬ РОК ЗВЕЗДОЙ. ЕСЛИ У ТЕБЯ ЕСТЬ ЗДРАВЫЙ СМЫСЛ ИЛИ ТЫ СОВЕРШЕННО САМОДОСТАТОЧЕН, ТО ТЕБЕ НЕ ТРЕБУЕТСЯ ЕЖЕВЕЧЕРНЕГО ПРИЗНАНИЯ ВИЗЖАЩЕЙ СЕМИДЕСЯТИТЫСЯЧНОЙ ТОЛПЫ, ЧТОБЫ ЧУВСТВОВАТЬ СЕБЯ НОРМАЛЬНЫМ.

БЛЕЗ ПАСКАЛЬ НАЗЫВАЛ ЭТОТ ВАКУУМ «МЕСТОМ ДЛЯ БОГА» (Прим.1), КОТОРОЕ ЕСТЬ В КАЖДОМ ИЗ НАС, ПРОСТО У НЕКОТОРЫХ ОНО ЧЕРНЕЕ И ЗАНИМАЕТ БОЛЬШЕ МЕСТА. ЭТО ЧУВСТВО ПОТЕРЯННОСТИ, КОГДА ТЫ БРОШЕН НА ПРОИЗВОЛ СУДЬБЫ В ПРОСТРАНСТВЕ И ВРЕМЕНИ.

Иногда подобное случается, когда мы теряем любимых людей. Что касается меня, то в юности я был похож на того персонажа из старой блюзовой песни, который поёт «Иногда я чувствую себя ребёнком, лишённым матери». Так много лет прошло, а мой вакуум всё ещё не заполнен. Не уверен, что в этой жизни мне когда-либо удастся это сделать. Можно попытаться восполнить пробел с помощью песен, семьи, веры, живя в полную силу, но когда вокруг всё смолкает, ты слышишь, как свистит ветер там, где чего-то не хватает.

У меня не очень много воспоминаний о детстве. Почему? Мы вместе с братом пытались найти ответ на этот вопрос, потому что он тоже мало что помнит. Единственное приходящее на ум объяснение этому заключается в том, что когда умерла мама, отец прекратил о ней говорить. Вообще. И вот в результате его нежелания возвращаться к прошлой жизни, мама была стёрта из памяти, а вместе с ней забылось и много других вещей. Это удел настоящих певцов – терять матерей. Джон Леннон, Джонни Лидон...Создаётся впечатление, что отсутствие матери есть самая суть рок-н-ролла и играет в нём такую же роль, как безотцовщина - в хип-хопе.

Мой дед с отцовской стороны, Алек Хьюсон, был комиком. Он играл женские роли в Сейнт Фрэнсис Ксавье Холле, в центре Дублина и умер ещё до моего рождения. Говорили, что от туберкулёза, хотя сейчас трудно сказать наверняка. Тогда этот диагноз считался ужасным клеймом, поэтому люди утяжеляли свою обувь, чтобы скрыть факт потери веса. Очень по-ирландски. Ирландия в то время была, как Африка, страной третьего мира. Здесь свирепствовала эпидемия туберкулёза, и рабочие, теряя вес, подкладывали в ботинки свинцовые пластины, чтобы успешно пройти взвешивание перед трудовым днём. Эту историю рассказал мне отец. Как бы там ни было, дед, по общему мнению, был замкнутым человеком. На единственной оставшейся его фотографии он выглядит очень сердитым, что не удивительно, если он действительно умирал от туберкулёза. Но, как это ни странно, со сцены дед не ушёл. Примечательно, что он, в жизни мрачный и меланхоличный мужчина, на подмостках переодевался в женское платье и развлекал публику. Я думаю, что эта особенность от души веселиться, а затем замкнуться в себе передаётся в нашей семье по наследству.

Хьюсоны – очень интересная порода. Они умны, легко решают кроссворды, и ушки у них всегда на макушке, в том смысле, что они внимательно следят за тем, что происходит вокруг. Из всей семьи только отец водил машину. Понятия не имею, как это нас характеризует, но точно знаю, что кое-кто из родственников против того, чтобы я садился за руль. Но есть в нас некая грусть, которая, видимо, передалась всем от деда. Мой отец, Боб Хьюсон, не особенно поддавался ей, будучи общительным человеком, но когда он оставался один, то тоже погружался в меланхолию. Музыка U2 пронизана такой же горькой сладостью и беспечной грустью.

Мамина мама, бабушка Ранкин, была страшно забавной, и трудно поверить, что у неё под рукой всегда была здоровенная палка, с помощью которой она выпестовала, кажется, восьмерых детей. Контрацептивы в Ирландии были под запретом, и люди пытались выписать их из Великобритании. Помнится, бабушка шутила, что её посылки перехватывались на почте и – вот незадача! – в доме появлялся ещё один ребёнок, а значит, ещё один рот. Мамина семья была очень дружной. Они жили в центре Дублина в доме 10 по Каупер Стрит, две комнаты наверху, две – внизу, удобства во дворе. Там всегда царило веселье, и жизнь била ключом. Они устраивали концерты, пели, а бабушка аккомпанировала на фортепьяно. Ни с чем не сравнимое место, дом номер десять. Деда мы прозвали Ранкин Наизнанку. Он отравился газом в окопах Первой мировой войны, и до конца жизни кашель выворачивал его наружу.

Моя мама, Айрис, была старшим ребёнком в семье. Хрупкая, похожая на нежный цветок, она взвалила на свои плечи ответственность за воспитание младших детей. Её лучшей подругой стала родившаяся второй сестра Рут, которая по сей день ведёт летопись семьи. Ну и, конечно, мой обожаемый дядя Джек. Куда бы мы ни отправлялись, Джек знал всех вокруг; невозможно было отыскать такого места, где у него не оказалось бы хоть одного знакомого. К нему всё время подходили поздороваться. Мне тогда казалось, что он богоподобен. Джек – очень щедрый и позитивный человек, и находиться рядом с ним всегда было захватывающе интересно. Работал он коммивояжёром, как и многие другие мои дяди, и их отцы и деды. На самом деле, я тоже коммивояжёр. Я работаю на U2, продавая песни от двери к двери, из города в город, и поддерживая проекты по списанию долга или продвижению честной торговли. Полагаю, это мне передалось от Ранкинов. Между прочим, считается, что Ранкин – это еврейская фамилия. Они все и похожи на евреев. Поговаривали, что когда-то так оно и было, когда Ранкины ещё жили в Шотландии. А потом они переехали в Ирландию и сменили национальность, что в ту пору случалось, кажется, сплошь и рядом. Не знаю, правда это или нет, но мне бы хотелось в это верить.

Отец с матерью жили в двух шагах друг от друга. Мама была протестанткой, а отец – католиком, так что их роман по тем временам считался почти незаконным. Ирландия только-только начинала ощущать себя независимой страной, и все были крайне возбуждены. Мы стояли на пороге гражданской войны между религиозными течениями. Католицизм был у руля новой нации, в то время как протестантизм считался верой наших бывших хозяев, верой захватчиков. Но мои родители не побоялись острой критики и поженились.

Я родился 10 мая 1960 года. Помнится, я написал песню про этот факт, которая вошла в первый сингл U2, «Out of Control». «One dull morning woke the world with bawling, they were so glad, I was so sad». Не нетленка, зато правда. Я действительно пришёл в этот мир, завывая, и не переставал плакать до трёх лет, ревел нон-стоп. Смутно помню, как в три года меня положили в больницу, чтобы провести обследование и определить причину моих непрекращающихся воплей. Странное дело, врачи решили, что у меня проблемы с сердцем. Я помню это, и ещё рыжеволосую медсестру, на которую, кажется, запал уже тогда. Моё сердце до сих пор бьётся в своём индивидуальном ритме. Недавно мне пришлось пройти ещё одно обследование, чтобы выяснить, в чём же, собственно, дело, и доктор развёл руками и сказал: «Ты здоров, как бык, просто у тебя, что называется, эксцентричное сердце». Безусловно, стоило обращаться к самому дорогому специалисту, чтобы услышать диагноз, который все, кто много лет меня знает, уже давным-давно поставили!

Рев прекратился в первый же день моего пребывания в школе. Какой-то мальчишка подошёл к моему новоприобретённому лучшему другу, Джеймсу Махону, и дал ему в ухо. Тогда я схватил его за волосы и приложил головой о железную решётку. Это, конечно, ужасно, но вот такие у меня воспоминания. Все те немногочисленные моменты, что я могу восстановить в памяти, связаны если не с жестоким, то с агрессивным поведением. Мне никогда не нравились хулиганы, но, возможно, это просто моя психика так оправдывалась за моё собственное плохое поведение.

Помню, нас с братом (он на восемь лет старше меня) пытались сфотографировать, а я не хотел. У нас на каминной полке в качестве украшения стояли два фарфоровых леопарда, так вот к концу фотосессии остался только один. От попыток меня запечатлеть они отказались!

Я был неуправляемым шумным озорником с веснушками, ходячей неприятностью с избытком жизненных сил и тестостерона. Должен признать, что моё первое прозвище, Антихрист, которое мне дали родные, не было таким уж большим преувеличением. Не много я встречал детей, которых дома звали так же! Когда я приходил в гости к тёткам, то носился там как угорелый, сметая всё на своём пути. Теперь, с высоты своего опыта, я думаю, что просто был чуть более ловким, сообразительным и готовым познавать мир, чем остальные дети. Отголоски своего детства я слышу и по сей день. Когда я сообщил отцу, что Али ожидает нашего первого ребёнка, он разразился хохотом. Слёзы текли по его щекам, но не от сентиментальных чувств, а от смеха. Потом он взглянул на меня и вместо поздравлений выдал одно лишь слово: «Отмщение!»

Мне бы хотелось быть больше похожим на мать. Я почти забыл, как она выглядела, осталось совсем немного смутных воспоминаний. Отец любил что-нибудь мастерить, руки у него росли, откуда надо, и он вечно собирал всякие стеллажи, шкафы и прочую мебель. Однажды он сверлил что-то дрелью наверху в спальне, и вдруг раздался вопль, дикий, нечеловеческий звук. Мы с матерью кинулись к лестнице и задрали головы. Оказывается, отец делал дырки в какой-то деревяшке, зажав её между коленями, дрель соскользнула и попала ему прямо в промежность. Он стоял наверху с инструментом в руках, и на его лице было написано: «Я себя кастрировал!» Мама захохотала, она буквально рыдала от смеха. Естественно, в тот момент мы ещё не знали, действительно он себя покалечил или нет, но, несмотря на всю серьёзность положения, удержаться она не могла. Да, любила моя мама чёрный юмор.
Помню ещё один случай, когда она так смеялась. Я что-то натворил и в ужасе удирал, потому что мама гналась за мной с деревянной палкой в руках. В какой-то момент я оглянулся и увидел, что она снова хохочет, как безумная. Она не могла подходить к вопросам воспитания слишком серьёзно. Приятно помнить её такой.

Отец был очень строгим человеком, но его суровость не производила на меня никакого впечатления. Он был хорошим отцом во всех смыслах, но мы постоянно ругались. Уверен, что в большинстве случаев это случалось по моей вине, но в природе так уж заведено: в любом стаде непременно найдётся молодой лось, который бросит вызов вожаку и будет отстаивать своё первенство. Наверное, в нашем случае так оно и было. Вероятно, он видел во мне угрозу своему статусу. Не уверен, так ли оно всё было, но, с другой стороны, у меня вообще мало что осталось в памяти. Я точно знаю, что мы не ладили. Как-то раз мы так поскандалили, что он запер меня на чердаке. Я влез на подоконник, поднял жалюзи и уселся, свесив ноги на улицу и болтая с друзьями, которые собрались внизу. Мне было десять лет. Я поносил отца, обзывая его непроходимым тупицей, и вдруг внизу стало необычайно тихо. Мой старик стоял у меня за спиной и лично выслушивал все эти оскорбления, этот нескончаемый поток непечатных выражений и жестоких эпитетов. Только сейчас я понимаю, как несладко ему пришлось.

Боб работал контролёром на почте. На Рождество у него всегда было жуткое настроение, потому что приходилось много работать сверхурочно. Он вставал в шесть утра и возращался не раньше девяти вечера. Для меня его дела были другим миром. Попытки завести с ним разговор походили на беседу с кирпичной стеной. В первый раз мы нормально поговорили только на прощальной вечеринке по поводу его ухода на пенсию, куда меня пригласили. Имена всех этих людей - Джери Такой-то или Гэри Как-его-там – я слышал и раньше, но понятия не имел, ни кто это, ни чем вообще отец занимался на своей почте. Но когда я со всеми ними познакомился тем вечером в 1985 году, это оказались замечательные люди. Они все собрались в пабе в центральной части города, слушали приглашённого скрипача и пели. Один из гостей с нарисованными а ля Гитлер усами познакомил меня со своей дочерью. Я спросил её: «Ты кто?», и она ответила: «Гитлер югенд». Всё это напоминало фильмы Филлини, сюрреализм с особенными дублинскими шуточками не для средних умов. Потом отец привёл меня на почту, где я до этого никогда не был, и показал своё рабочее место. Там уже лежали чужие вещи. И вот тогда мы в первый раз по-человечески разговаривали, потягивая виски. Он начал мне что-то рассказывать про то, что чувствуешь, когда взрослеешь. А я думал про себя, что сделаю всё, чтобы меня не так просто было заменить кем-то ещё.

Мы жили в доме номер десять на Седарвуд Роуд. Стандартная планировка для семьи среднего класса, три спальни и гараж. Я спал в крошечной каморке размером с буфет. За нашим домом тянулись поля и пролески, и мне это очень нравилось. Я мог ступить за порог дома и исчезнуть в лесу на целый день, лазая по деревьям и резвясь. Строго говоря, настоящим лесным массивом это нельзя было назвать, но деревьев там хватало, так что для меня это был лес. Ещё я помню, что гулять  в «полях» мы побаивались, потому что слоняющиеся там банды хулиганов нас периодически ловили и лупили, грозясь вздёрнуть на суку и вообще всячески запугивая. Короче говоря, было интересно, но небезопасно. А потом деревья спилили и выстроили эти громадины, Семь башен в Баллимане, первый высотный проект в стране. Не понимаю, почему квартиры в таких ульях называют «отдельным жильём». К тому моменту вся Европа уже поняла, что людям не нравится жить на головах друг у друга, а мы вот только решили провести подобный эксперимент у себя в Ирландии. Короче говоря, пока эти башни строили, все были очень впечатлены. Как же, современная постройка, высотка, с лифтами! Боже мой, потрясающе! А потом народ стали насильно выселять из центральной части города и выделять им квартиры в этих башнях. Люди теряли привычный круг общения и становились несчастными. Ко всему прочему, среди новых жильцов встречались отъявленные головорезы со своими дружками, так что в результате мы хоть и жили на тихой безобидной улочке, но оказались зажатыми между двумя опасными соседями, Западным Фингласом и Баллиманом. С таким же успехом можно поселиться между молотом и наковальней, бритоголовыми и бутбоями, верхним и нижним концами улицы, ополчившимися друг против друга. Бывало, выйдешь гулять, а навстречу тебе одна из группировок. «Ты чей?» «Вот чёрт, думаешь. – Это фингласовские или баллиманские?» Одно неверное попадание – и тебе крышка, так что нам пришлось научиться жестоко отбиваться, мне и моему другу Гугги. Это были настоящие уличные бои. Помню, однажды я схватил крышку от мусорного бачка во время подобной драки и думаю: «Я определённо спятил. Неужели я действительно собираюсь засветить этим кому-нибудь?» Пока я так размышлял, какой-то скин уже уселся на меня, собираясь разнести мне череп железным прутом. Мне пришлось защищаться той крышкой, иначе меня бы просто убили. Те разборки совсем не походили на современные, у нас не было пушек, только палки, бутылки, ножи, кажется, даже молотки и пилы. Не хочу сгущать краски, но что было, то было.

Люди всегда думают, что ты и есть тот герой, о котором поёшь. Но я-то как раз являюсь полной противоположностью людям вроде Ганди или Мартина Лютера Кинга, и именно поэтому они меня так привлекают. Я не тот, кто подставляет другую щёку. Но и ожесточение мне всегда претило. Всегда! Я боялся до тошноты, когда мне приходилось тащиться на улицу для окончательного выяснения отношений с таким же щенком, как я сам, которому было мало. Несколько лет спустя я рассказал отцу о том, что насилие составляло существенную часть моей юности. Он обиделся и запротестовал: «У нас была очень тихая улица!» На самом деле, абсолютная правда. Весь вопрос состоял в том, чтобы выбрать правильный поворот.

Отец  был очень способным человеком, хоть и самоучкой. Он всё время читал Шекспира и слушал оперу. У него был прекрасный тенор, и я помню, как он стоял перед колонками, дирижируя самому себе мамиными вязальными спицами. Помню его лицо при этом – он просто растворялся в звуке. По какой-то причине, он никогда и не догадывался, что его любовь к музыке может передаться нам по наследству, как больная спина или вспыльчивый нрав. Много лет спустя я спросил его: «О чём ты жалеешь больше всего?» Он ответил: «Я не умею играть ни на одном музыкальном инструменте» «Почему же тогда ты не учил музыке своих детей?» Я ведь просил разрешить мне заниматься, но всегда в ответ слышал: «Отстань!», полное непонимание. А мне так хотелось научиться играть на фортепиано!

Моя бабушка любила музицировать, и это одно из моих самых ранних и лучших воспоминаний. Не знаю, сколько мне тогда было лет, но до клавиатуры я определённо не доставал. И вот я стоял под ней и слушал, как музыка отражается от поверхностей предметов, и был совершенно заворожен этим чудом. Клавиш я не видел, но это не мешало мне вытянуть руку и нажимать их по очереди, прислушиваясь. Все дети так делают, и кажется, что они просто извлекают звуки, но на самом деле они сочиняют музыку. Уже тогда мелодии витали вокруг меня в воздухе, я их почти слышал. Я просто подбирал их, потому что стоит сыграть одну ноту, и ты уже представляешь себе, как должна звучать следующая, и нужно просто найти её на клавиатуре, и так далее. Странная вещь – создание песни. Как будто каждый новый шаг зависит от твоей веры. Ты не перестаёшь верить в то, что услышишь следующую ноту, пока это действительно не происходит, и тогда беспорядочное скопление звуков выстраивается в мелодию.

Когда мне было около пятнадцати, у меня наступил период метаний, свойственный любому подростку, и игра на фортепиано стала одним из занятий, которые приносили покой моей измученной душе. На самом деле, играть-то я не умел, но я прижимал ногой педаль и перебирал клавиши. Я помню, что в такие моменты комната меняла свои очертания, потому что эхо каждой ноты окутывало её, как облаком, и отдавалось, как в соборе. Холодные звуки, слетающие с клавиш, служили мне утешением. Именно с того периода, когда моя голова была готова лопнуть от проблем, и началось моё настоящее увлечение музыкой.

Я помню, как продавали бабушкино фортепиано. Внуков в доме стало больше, а денег и места – меньше. Я всё спрашивал, нельзя ли его оставить. Уже тогда я осознавал, что у меня с музыкой особые отношения. Но мама сказала: «В доме для него нет места». Я говорил: «Есть место! Мы могли бы...поставить его вон там!» «Ах, отстань ты со своими глупостями!» Мама обладала удивительным чувством юмора, чёрным, как ночь, но была совершенно не романтична. Игра на фортепиано казалась ей непрактичной. «Какой в это толк?» Так что инструмента меня лишили, и я жалею об этом до сих пор, потому что, не научившись играть, испытываю большие сложности, сочиняя на нём музыку.

Их логика никак не укладывается в моей голове. Таков был отцовский подход к жизни и негласный, а иногда и прямо выраженный совет: никогда не мечтай. В том смысле, что мечтать – значит, в конечном итоге, разочароваться. Наверное, всё из-за того, что отец сам поставил крест на своих мечтах. И теперь он не хотел, чтобы и я забивал себе этим голову. Но он же сам сказал мне перед смертью, как сильно жалеет, что не стал музыкантом! Послушать его, так создаётся впечатление, что уж своим детям он в первую очередь должен был предоставить такую возможность. Так нет же – надо продать пианино. Понимаете? Продадим это чертово пианино! Потрясающе. Для такого, как я, это всё равно что отбрать кислородную подушку. Становится просто нечем дышать.

Всё это бесследно не прошло, и зёрна амбиций проросли во мне именно из-за насильного подавления моих эмоций. Если человеку постоянно что-то запрещают, то есть вероятность, что именно к этому он и будет отчаянно стремиться. Наверное, отсюда взяла начало моя мегаломания. Я собирался отплатить миру. Все должны были внимать мне! Конечно, я понятия не имел, что конкретно я собираюсь сказать или сделать, но миру придётся меня выслушать. На самом деле, под «миром» я подразумевал отца. Если серьёзно задуматься, аудитория всегда состоит из одного человека, вне зависимости от количества собравшихся. Это может быть отец земной, отец небесный, любимая, друг или все они по очереди, но обычно ты поёшь только для одного человека.

Справедливости ради надо отметить, что я много чем интересовался и старался проявить себя в самых разных областях. Однажды я проснулся с мыслью, что хочу стать шахматистом. Я прочёл книгу о шахматах, и они меня увлекли. В двенадцать лет я уже был членом взрослого шахматного клуба, изучал техники великих мастеров и играл вслепую со своим другом, Джозефом Марксом. На следующий год меня посетило новое озарение: «Нет, я буду художником». Я прогуливал школу, отправляясь в муниципальную картинную галерею смотреть картины Луи Ле Брокая. В общем, меня кидало из стороны в сторону. Подобная страсть к переменам во мне есть и сейчас. Взрослые называют это интеллектуальным любопытством. Однажды я решил, что хочу попробовать себя на сцене. Мой приятель Регги Мануэль вечно твердил, что я должен стать актером, и я, кажется, воспринял это вполне серьёзно, потому что занялся поисками подходящего драмкружка. Но, видимо, всё-таки мало хотел, потому что так ничего и не нашёл.

Начальные классы я провёл в Инквелле, маленькой школе под патронажем Ирландской протестантской церкви на берегу реки Толки. На переменах мы играли в футбол, а в погожий день специально забрасывали мяч прямиком в речку, а потом перелезали через забор и бежали за ним вниз по течению. Наш добряк-директор частенько присоединялся к нам. Думаю, он с радостью был готов отвлечься от своих забот на часок. Мы добегали до самых Ботанических садов в Гриффит парке. Вот это был дивный уголок, настоящий оазис! Мы там ошивались после занятий, туда же приглашали девчонок на свиданья и просто гуляли.

В смешанных браках детей было принято воспитывать в католической вере. В то время протестанты составляли всего десять процентов от общего населения страны, и это очень их задевало. Мама решила растить нас протестантами, и отец ничего не имел против. По воскресеньям он высаживал нас у одного молитвенного дома, маленькой ирландской церквушки, а сам отправлялся на свою литургию к другому. Когда мы выходили, он всегда ждал нас у крыльца. Сейчас я понимаю, что он был на редкость здравомыслящим, проявляя такое терпение, но в те времена мы постоянно ссорились. Как же мы были похожи!
Отец проявлял большую осторожность в своих политических взглядах и всегда умел найти золотую середину между призывами правых и левых. Он был центристом ещё до того, как этот термин был введён в обиход, и задолго до того, как им стал я. В нашем доме уживались как две различных конфессии, так и два политических крыла.

Сейчас мне уже не так важно, в какую церковь вести своих детей, главное, чтобы проповедь там читали с душой. Но в дни моей юности пропасть между католиками и протестантами была велика, соответственно, выбор конфессии имел очень серьёзное значение, и наш отец демонстрировал невероятное уважение к маминой религии. Что касается меня, то я не чувствовал никакой любви ни к Богу, ни к церкви, меня это просто не трогало. Но когда я ходил в церковь своего друга Гуги, у которого отец с Библией просто не расставался, их яркие убедительные проповеди всегда производили на меня большое впечатление. Я думал: «Ну и ну! Это совсем не похоже на то, что я обычно слышу». Сторонники ирландской конфессии – восхитительные люди, и их нельзя не любить, но если не проявлять осторожность, то можно потонуть в волнах умиления. Впечатление было такое, что люди собирались вместе прежде всего для общения. Мы чтили Господа, но не думаю, что имели о нём реальное представление. Служба, как правило, не отличалась особой живостью, несмотря на то, что в Фингласе у нас был молодой, весёлый и деятельный священник, его преподобие Сидни Лэнг.

Мы подружились с Гуги, когда я ещё был просто Пол Хьюсон, а он – Дерек Роуэн. Он признался, что я ему не особо нравлюсь, но ему хочется покачаться на качелях у нас за домом. Ему было четыре, мне – три, и во многих смыслах ему до сих пор всё ещё четыре, а мне – всё ещё три. Я всю жизнь не перестаю ему удивляться. У них была очень большая семья - человек двенадцать детей - и огромная коллекция мотоциклов и мотороллеров по всем углам. Гугги всегда и всем делился со мной, отдавая ровно половину. Если у него был фунт, то я получал пятьдесят пенсов. Этот урок я усвоил на всю жизнь и теперь стараюсь научить тому же своих детей. Это потрясающий дар, умение делиться, особенно учитывая то, что у него самого было не так уж и много. И когда я годами сидел на мели со своим рок-н-роллом, именно мои друзья Гугги и Гевин и моя подружка Али содержали меня. Такую дружбу нелегко сбросить со счетов.

Пока я рос, музыка окружала меня со всех сторон. Опера, которую так любил мой предок, просто пропитала весь дом. Она заменила мне металл. Люблю я эти оперные арии, полные непристойностей: король изменяет королеве, подхватывает сифилис, потом у них рождается сын, который, повзрослев, превращается в крокодила. А в самом конце этого крокодила убивают и шьют туфли для короля. Всё это безобразие исполняется на итальянском и поэтому производит очень высокопарное впечатление. Как бы ни так! Благодаря домашним концертам у бабушки мне нравилась и ирландская народная музыка. У брата был катушечный магнитфон и безупречный музыкальный вкус, в результате чего попса меня почти миновала. Большинство подростков увлекаются рок-н-роллом в тринадцать-четырнадцать лет, а я уже в десять слушал Джимми Хендрикса, The Beatles, the Who и Джона Леннона. Когда мне было двенадцать, я услышал «Imagine» и был сражён. Среди записей на катушках мне особенно нравился один дуэт в народном стиле под названием «Hunky Dory». Я просто обожал его, и только много лет спустя узнал, что это был Дэвид Боуи, а «Hunky Dory» - название альбома. Брат умел играть на гитаре, а ещё у него был альбом-песенник Битлов. И вот я сам попытался освоить эту науку. Он показал мне несколько аккордов, например, для «Ruby, Don’t Take Your Love to Town» (она мне до сих пор нравится), и для «If I Had a Hammer», песня протеста в жанре госпела. Во многих отношениях, я так всю жизнь и пишу именно эти две песни.

Я никогда не думал о том, чтобы стать профессиональным певцом, но я помню, какое чувство возбуждало во мне исполнение гимнов, как волновала меня музыка. Я, кстати, очень неплохо пел те гимны. Но! Когда мне исполнилось двенадцать лет и пришла пора получать среднее образование, мама повела меня на собеседование к директору школы Св. Патрика. Эта школа был под опекой собора Св. Патрика и славилась своим хором мальчиков. И вот сижу я на собеседовании, и директор меня спрашивает: «Ты, наверное, знаешь, что в нашей школе есть хор мальчиков, известный на всю страну. Мы уделяем ему самое серьёзное внимание. Не хотел бы ты петь там?» Не успел я открыть рот, как мама сказал: «О, нет! Его это совершенно не интересует». Она не имела ввиду ничего дурного и не вредничала. Она искренне считала, что мне это неинтересно, и не хотела, чтобы я чувствовал себя неловко. Я не знал, хочу ли я поступить в хор, и был смущён. Но я точно не хотел возражать маме, потому что боялся, что меня заставят что-нибудь исполнить прямо там.

Я проучился в школе Св. Патрика ровно год, мне там не нравилось, и в конце концов меня оттуда исключили. Я кидался собачьим дерьмом в учительницу испанского, и меня застукали. В школе её прозвали Курицей, и мы с ней по-разному смотрели на жизнь. Я был невысокого мнения о ней, и думаю, что она отвечала мне взаимностью. Однажды в понедельник мы с парой друзей перелезли через забор и пробрались в парк рядом с собором. Она обедала там, сидя на скамейке. Мы отыскали сухого собачего дерьма и стали её забрасывать. А потом нас поймали. После отчисления я поступил в среднюю школу Маунт Темпл, где всё было совсем иначе. Помню, в первый же день мы с моим другом Регги Мануэлем проехали целых три с половиной мили на велосипеде. Совсем неплохо для двенадцатилетних пацанов, настоящее приключение! В Маунт Темпл я ожил. В Св. Патрике учились одни мальчики, а эта школа была смешанной. Сам факт наличия девчонок был достаточной причиной, чтоб я захотел туда пойти. Да и порядки в школе, прогрессивные и не навязывающие никакого вероисповедания, мне нравились. В стране было всего два учебных заведения с таким свободным подходом к воспитанию, так что мы все чувствовали себя в привелигированном положении и считали свою школу совершенно особенной и не похожей на остальные. Я наслаждался жизнью на полную катушку. Со мной было весело, я нравился девочкам, парни хотели со мной дружить, и всё шло лучше некуда. А потом налаженный механизм дал сбой. Как говорит Остин Пауэрс: «Я потерял свой талисман».

Это случилось в сентябре 1974, во время празднования годовщины свадьбы бабушки и дедушки. Отовсюду съехались родственники, в гостинице сняли зал и закатили пир на весь мир по высшему разряду. Дедушка лихо отплясывал под Dicey Reilly, высоко подбрасывая ноги. Он выглядел самым счастливым человеком на свете, потому что рядом была любимая жена и вся его семья. Вино текло рекой, да такой полноводной, что деда пришлось уложить в постель и поставить рядом с кроватью ведро, на случай, если до туалета он не доберётся. Думаю, вам знакомо выражение «сыграть в ящик» Так вот, у Алека Ранкина ночью случился сердечный приступ, и он «сыграл в ведро» как в переносном, так и буквальном смысле. Когда я утром проснулся, мамы не было. Я спросил: «Где мама?» Мне ответили: «Она у дедушки, он заболел». А потом мама вернулась и сказала: «Дедушка скончался». Он умер счастливым, но она всё равно была потрясена. Нам всем тогда было не по себе. А мама снова ушла, потому что она была старшей в семье, и на ней всё держалось. В следующий раз я увидел её на кладбище. Она смотрела, как закапывают дедушку, а потом пошатнулась и осела на землю. До сих пор у меня перед глазами стоит отец, несущий маму на руках, и все спрашивают: «Что случилось?» «Она потеряла сознание». «О, Боже милостивый! Она в обмороке, твоя мама в обмороке!» Ошеломлённые, мы все вернулись в дом деда. Никто из детей толком не знал, что происходит. Думаю, взрослые старались скрыть от нас правду, но когда приехал дядя, рыдающий, как ребёнок, я понял, что произошло что-то ужасное.

У мамы случилось кровоизлияние в мозг, и она умерла примерно через четыре дня. За это время в моей душе произошли очень серьёзные перемены. Я читал Библию и умолял Бога спасти её.

Отца, Нормана и меня пустили к ней попрощаться, а потом отключили аппарат, который поддерживал в ней жизнь. Согласитесь, необычный выбор: позволить человеку жить или дать умереть. Должно быть, в мамином случае правильным был второй вариант. Пришли доктора, мы попрощались, а потом они просто повернули рычаг. Помню, там был доктор, очень взволнованный, и священник, тот самый элегантный и изысканный Сидни Лэнг. Он очень хорошо относился к отцу, хоть тот и не посещал нашу церковь. Вот и всё. У меня было ощущение, что наш дом снесли, и я погребён под обломками. Мама умерла, и трое мужчин предоставлены сами себе в пустом помещении, потому что домом оно быть перестало. Это просто крыша, под которой мы медленно убивали друг друга, не зная, как справиться с чувством потери, и вымещая свою горечь друг на друге. Ситуация иногда накалялась до предела.

Я был обычным пацаном из ставшей не совсем обычной семьи и потерял интерес ко всему, кроме девушек и музыки. Учёба меня больше не интересовала, и на уроки мне было решительно наплевать. Я не осознавал, что ищу любой повод для драки, хотя пара «подвигов», порой довольно показательных, должны были включить сигналы тревоги в моей голове. Например, однажды я схватил за грудки учителя и чуть не размазал его по стенке прямо на уроке. Он, в общем, сам напросился, но всё же нападение на педагога – не показатель здравого ума. Этот и другие случаи заставили школу обеспокоится. Сны мои стали очень отчётливыми, а днём начались галлюцинации. Всё это привело меня к мысли, что я схожу с ума.

Школа с большим пониманием отнеслась к моим срывам. Мне просто дали возможность учиться по свободному расписанию и приходить и уходить, когда вздумается. Мысли в моей голове сменяли одна другую с увеличивающейся скоростью, не под воздействием наркотиков, а от напряжения и бессильных попыток понять некоторые вещи. С юных лет я привык верить в Бога, но не был уверен, что Бог верит в меня или в кого-нибудь ещё. Почему? Как? Где? Все эти важные вопросы требовали ответов. Я ходил в церковь, но там были только люди, которые пели хвалу Господу, а не родному дому. Этого мне было мало. Вся моя вера казалась сплошной ложью. Однако выходя на улицу и глядя по сторонам, я замечал некие знаки, которые позволяли мне надеяться, что, может быть, Бог все же существует и мы ему небезразличны. А потом моя надежда снова таяла, как дым.

У нас была одна замечательная учительница, Софи Ширли. Она преподавала Закон Божий и часто говорила: «Да, это падший мир, и всё же он прекрасен. Божьи отпечатки повсюду, надо только захотеть их увидеть». И вот я стоял на Доллимаунт Стренд, пристально вглядываясь в морскую даль, наблюдая за игрой волн, за грозовой тучей на горизонте и задавал себе многочисленные вопросы. Кто выбрал такой цвет небес? Кто заставляет землю вращаться? Кто создал земное притяжение и девичий смех? Неужели это всё придумал холодный научный разум? Что это – космический несчастный случай или чьё-то творение? Любовь или естественный отбор?

Вот такие мысли переполняли мою незрелую голову. Смерть мамы просто подлила масла в огонь. Желание найти ответы на все жизненно важные вопросы достигли апогея. Я ни на что не надеялся и подумывал о самоубийстве. Я слишком глубоко копал. Меня до сих пор удивляет, сколько всего может быть напихано в голове четырнадцатилетнего подростка. Но реакция должна была последовать, и она последовала. Мой мозг поплыл: я в прямом смысле слова потерял память на две недели и впоследствии так и не смог вспомнить, что делал тогда.

В то время я писал работу по истории и очень серьёзно относился к этому заданию. Я обходил школы и церкви на старейшей улице Дублина, Черч Стрит, и опрашивал людей, которые там жили. А потом я не смог найти записей тех бесед. И тогда я стал спрашивать себя, происходило ли это на самом деле, или я грезил? Можно было подумать, что в моей голове разразилась гроза, и перегруженные мозговые клетки разрядились. Я страшно расстроился, даже опрокинул в классе пару стульев и столов, чтобы выпустить пар.

В нашей школе было несколько неравнодушных людей, которые внимательно относились к детям, вверенным их попечению, и принимали участие в их судьбе. Например, учитель истории Дональд Моксам или Джек Хислоп, молодой, прогрессивный преподаватель с широкими взглядами. В то время он ещё был неверующим, но позже принял сан в лоне англиканской церкви. Именно он венчал нас с Али и крестил наших детей. Он был и остаётся нашим близким другом, наставником и утешителем на протяжении всей жизни. Но в тот момент он был просто учителем английского и мог дать хороший совет. Не зная, как быть дальше, я отправился к Джеку, потому что он мне не просто нравился, я доверял ему. Наша беседа растянулась на долгие часы. Кажется, я пришёл к нему в девять утра, а ушёл в пять вечера. И всё говорил, говорил, говорил.

Джек понял, что со мной что-то происходит. «Может быть, у парня нервное расстройство», подумал он и отправил меня к психологу, которая жила неподалёку и оказалась первоклассным специалистом. Во время моих посещений она меня внимательно слушала, но поскольку придерживалась атеистических взглядов (не сказать «коммунистических»), то некоторые вещи из того религиозного бреда, что я нёс, были выше её понимания. Но потом она переводила разговор на свои проблемы и рассказывала мне всё о собственным ребёнке. Только позднее я осознал, что это был специальный приём, при помощи которого меня отвлекали от себя самого и заставляли задуматься о других людях. Очень ловкий трюк. А через несколько недель она сказала: «Не думаю, что ты нуждаешься в дальнейшем лечении. У тебя была душевная травма, но сейчас с тобой всё в порядке». Думаю, это вполне закономерное последствие того горя, что я пережил. Не знаю, насколько моя реакция была оригинальна и своеобразна, но именно так она проявилась: буйный, агрессивный выброс эмоций и, как следствие, некоторое углубление в религию. Потому что, отчаявшись, я действительно молился. Более того, я обнаружил, что Господь, пусть иногда и безмолвно, но отвечает мне. Если ты готов услышать, если тебе это действительно важно, ответная реакция есть всегда, хотя бывает, что она совсем не та, что ты ждёшь. В любом случае, я не мог не последовать своим чувствам и инстинктам. Я должен был узнать, куда это меня приведёт.

На дворе стоял 1976 год, и я был не единственным в школе, кто пытался установить свои отношения с Богом. Казалось, что все вокруг этим занимаются. Зарождалось новое религиозное течение, позднее ставшее известным как «харизматизм». Ирландские католики и протестанты объединялись, чтобы вместе прославлять Господа в духе хиппи-рейва, только темп был помедленнее. В Маунт Темпле многие ученики собирались в группы и читали Библию. Люди так глубоко погружались в религиозные вопросы, что круто меняли всю свою жизнь. Интересное было время. На американском Юге это называют Ревивализмом (Прим.2). Специалисты, занимающиеся вопросами религии, говорят, что такие вещи происходят волнами, которые появляются где-то в одном месте, а через пару лет лихорадка охватывает всю страну, как пожар, и вера становится жизненно важным делом. Потом лет на пятьдесят-шестьдесят страсти утихают. История рассказывает нам о Джоне Уэсли, который способствовал подобному возрождению веры и стал основоположником методизма. И вот в 1976 году прокатилась ещё одна такая же волна. Я рассматриваю те события именно так, потому что слишком много народу участвовало в них. С одной стороны был Боб Дилан, с другой – маленькая школа в дублинском Клонтарфе. Я расспрашивал множество знакомых, которым тогда было шестнадцать. У них у всех остались одинаковые впечатления о том периоде. И пусть они давно от этого отошли, но отголоски того опыта прослеживаются в их творчестве. Самым сумасшедшим из таких людей был Майкл Хатченс. Помню, мы сидели с ним однажды вечером после концерта, выжатые, как лимон. Я пытался объяснить ему, откуда что пошло, а он взглянул на меня и говорит: «Знаешь, со мной и Эндрю (его со-автор) происходило всё то же самое в тот год». «Чтооооо?!!!!!» Я так обомлел, как будто это Казанова признался мне, что он отдал себя в руки Господа. Но я твёрдо верю, что между искрами, стимулирующими творческие порывы, и духовной жизнью существует какая-то связь. Хотя, конечно не исключено, что «грозы» в моей голове случались просто по причине невыполненных уроков. Думайте, что хотите.

И вот в те несколько недель, когда я пытался определить, в чём заключается духовный смысл существования мира, и молился, чтобы не дать своей голове расколоться на части от всех этих фейерверков, произошли два события, которые спасли меня. Оказалось, что тот год был для меня очень удачным, просто замечательным.

Во-первых, я увидел своё будущее. Я встречал эту девочку и раньше, когда она только появилась в нашей школе. Тогда я подумал, что она похожа на испанку из-за тёмных волос и кроваво-красных губ. Но однажды, в один из тех дней, когда мой мозг готов был взорваться, Регги Мануэль «Коккер спаниель» подвозил меня из школы на своём мотоцикле. Я глазел по сторонам и увидел ту самую таинственную невозмутимую девчонку. Она была такой непосредственной, совершенно не осознающей своего очарования. Она прошла сквозь дым от мотоцикла Регги, как сквозь струи воды. Она вся излучала покой! Для такого невротика, как я, это было самым привлекательным качеством на свете. Это была Али, которая через несколько недель стала моей девушкой, а через несколько лет – женой.

А потом случилась ещё одна удивительная вещь. Меня взяли вокалистом в одну группу. С тех пор мало что изменилось. Я всё ещё с Али и по-прежнему пою в той самой группе.

примечания

Адам / Боно / Эдж / Ларри / оглавление